«Лучше навсегда остаться бесполезным человеком»... - Блог

Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

«Лучше навсегда остаться бесполезным человеком»...

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 190
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

23 апреля 1835 года родился Николай Помяловскиий

Помяловский дал чеховских героев до Чехова. Горький 

…Его родители были уверены, что сын пойдёт по следам предков — получит духовный сан и станет священнослужителем. Поэтому они отдали восьмилетнего Николая в приходское училище, потом в Александро-Невское, духовное. Где он значился — сейчас бы сказали: «отрицалой», — с ненавистью относясь к начальству и всевозможным цензорам, авдиторам и секундаторам, держащим в жёстких ежовых рукавицах бурсаков и бурсу, в коей Помяловский провёл бо́льшую часть своей сознательной жизни.

«Дело в том, что были ученики, страдавшие известною болезнью, которая в детском возрасте не составляет ещё болезни, а зависит от неразвитости организма. Никто о них не заботился, не лечил. Бурсацкая казна не купила для них даже клеёнки, чтобы предохранить тюфяки от сырости и гнили; вместо этого страдавших этой болезнью имели обыкновение в училище сечь голенищами. Честное слово, что в тюфяках заводились черви, и несчастные должны были спать чисто на гноищах. Спросят, отчего же эти ученики сами себя не жалели и не просушивали своих тюфяков по утрам? Попадая в каторжный номер, в котором приходилось дышать положительно заражённым, ядовитым воздухом, ощущать под своим телом ежедневно рой червей, быть в презрении у всех — они делались до цинизма неопрятны и вполне равнодушны к своей личности; они сами себя презирали». «Очерки бурсы»

Далее — Петербургская семинария (1851). (В том же году умер отец П. Семья крайне нуждалась.) Формализм и деспотизм николаевского режима вполне и явно репродуцировался на семинарские нравы и порядки: преследовались и на корню уничтожались любые проявления самостоятельности-вольномыслия.

Несмотря на принципиальное искоренение любознательности, направленной за пределы богословия, читал он очень много, хотя беспорядочно, — благо учебные библиотеки позволяли. И добавим, именно духовная среда вывела в свет целую когорту выдающихся поэтов и общественных деятелей, невзирая на бурсацкую травлю и непрестанную сечь: М. А. Антонович, И. С. Никитин, Н. Чернышевский, В. Ключевский, П. Каптерев, В. Васнецов и мн. др.

«Бурса наложила на меня такие вериги принижения человеческой личности, что я никак не могу ориентироваться среди непроглядной и грозной тучи “вопросов жизни”». Н. Помяловский

Поражение в Крымской войне подстегнуло и оживило семинаристов: наиболее критически настроенные ученики сплотились в товарищество, выпускали «Семинарский листок» с размышлениями и философствовании о происходящем за богословскими стенами.

Там же Помяловский размещал первые беллетристические опыты («Махилов»): молодые задорные пирушки, развлечения, песни, женские симпатии. Тут и гоголевская Украина, и романтизированная бурсацкая вольница, не очень похожая на реальность. Всё это обернулось предтечей его знаменитых «Очерков Бурсы» (написано всего 4 очерка), частично напечатанных в журналах «Современник» и «Время» братьев Достоевских. (Незадолго до открытых реакционных высказываний Фёдора Михайловича.)

Всё более и более охладевая к духовной карьере, читая по покойникам и работая в церковном хоре, печататься стал в 1859-м. С ранних строк, на крыльях ночных студенческих спутников — Добролюбова, Ушинского, Пирогова — Николай Герасимович проявляет недюжинный педагогический гуманизм и нежную любовь к детям («Вукол»), направленных супротив дикого воспитания и насилия, испытанных Помяловским на себе.

В бурсацких «Очерках» различима интересная тенденция.

Многие разночинцы середины века, как уже сказано, вышли из духовенства. Модные «освободительные веяния», естественно, не прошли мимо семинарских палат: Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Герцен были у студиозов притчей во языцех. Да и преподы баловались гегельянством и запрещённым Фейербахом, чего скрывать: «…особенно же любили учителя доказывать, что человек есть существо бессмертное, одарённое свободно-разумной душою, царь вселенной, — хотя странно, в действительной жизни они едва ли не обнаруживали того убеждения, что человек есть не более не менее, как беспёрый петух».

Но единения по классовому составу в высших церковных эшелонах, конечно же, не было.

Опора и власть самодержавия — господа, «князья церкви»: архиереи, епископы, архиепископы. В свою очередь приходское, сельское духовенство мало чем отличалось от приниженного и пришибленного предреформенного крестьянства, являясь благодатной почвой для «отщепенчества»: забитые нуждой дьячки, обладая приличными навыками, становятся врачами, литераторами, педагогами, бросая службу, рекрутируясь в нигилисты — «безобразные личности». Делаясь впоследствии глубокими атеистами.

Таков был Н. Г. Помяловский. Таково его сложное и мучительное отторжение от семинарских истин бытия, казавшихся страшнее ужасов тюрьмы Достоевского из «Мёртвого дома»: «Поганая бурса не дала нам никаких убеждений: вот теперь добывай их где хочешь!» И далее: «Бурса проклятая измозжила у меня силу воли и научила меня пить», — высеченный в пору обучения около четырёхсот раз, жалуется П. тёзке — Николаю Благовещенскому — в письмах.

В 1861 г. Тургенев, прочитав вторую часть дилогии «Молотов» в «Современнике», во всеуслышание объявляет о появлении в России нового самобытного таланта. Рисующего не что-то исключительное, какие-то невероятные происшествия и приключения, — а обыденность заурядных, обыкновенных нищих-голодранцев, печников, пожарных, лавочников и бродяг.

Помяловский — в центре литературных, университетских, революционно-студенческих событий Петербурга. Не обращая внимания на затеянную «правыми» либералами травлю «Современника» — за дух порицания в виде «насмешки над государственными, сословными, церковными отношениями», — бывает в домах у Некрасова и Чернышевского (вскоре Ч. будет арестован).

Знакомится с известными людьми, «спасителями отечества» — двоюродными братьями Успенскими, историком Щаповым, поэтом Полонским, сочинителями Гончаровым, Григоровичем. Преподаёт в воскресной школе на Шлиссельбургском тракте.

С увлечением занимается задачами педагогики и социальными вопросами: «Я, например, возьму на свою долю всех петербургских нищих, буду изучать их быт, привычки, язык, побуждения к ремеслу и всё это описывать в точных картинах…» — объявил он на открытии Шахматного клуба, своеобразной литературно-общественной ассоциации интеллектуалов — мирного пока пристанища радикалов и либералов, в 1862-м.

Своими наблюдениями охотно делится с добрым приятелем Всеволодом Крестовским, который на пару с П. затеял обширнейшую и тщательно выгравированную историю питерского дна — книгу «Петербургские трущобы», — произведшую впоследствии много шума и сделавшую Крестовского сенсационно популярным в 70-х годах.

Одну пору его даже обвиняли в плагиате с записок друга Помяловского, что разрешилось вполне удачно — обвинения были сняты, честь восстановлена: «…книга ведь не предназначается к чтению в пансионах и институтах для благородных девиц, — объясняет Крестовский во вступлении к «Трущобам». — В этом случае я могу ответить только словами покойного Помяловского: “Если читатель слаб на нервы и в литературе ищет развлечения и элегантных образов, то пусть он не читает мою книгу. Доктор изучает гангрену, определяет вкусы самых мерзких продуктов природы, живёт среди трупов, однако его никто не называет циником; стряпчий входит во все тюрьмы, видит преступников по всем пунктам нравственности: отцеубийц, братоубийц, детоубийц, воров, подделывателей фальшивых бумаг и т. п. личностей, изучает их душу, проникает в самый центр разложения нравственности человеческой, однако и его никто не называет циником, а говорят, что он служит человечеству…”».

Неудачная любовь, пагубные влечения, быстрая смена настроений… «теперь работать, работать! Начну новую жизнь, — всё старое к чёрту!» — грезил Николай Герасимович.

Продолжает творить, у него множество планов.

Принимается за давно задуманный «ужасный» роман «Брат и сестра» — роман метаний и мучений, — нашедший законченное идейное воплощение в «Трущобах» Крестовского. (Разве что с перебором уголовщины и мелодраматизма, не свойственных стилистике П., обращённой исключительно к социальным рефренам.) Создаёт великолепную тридцатистраничную повесть «Поречане»: «…уверенность рисунка, сочность красок, тонкая ирония свидетельствуют о руке мастера» (И. Ямпольский). Но…

«…Если бы ты мог свидеться теперь с Полежаевым, Белинским, Шевченко, Добролюбовым или кем-нибудь из наших погибших лучших людей, мы просили бы тебя рассказать им, что у нас по-прежнему гибнут лучшие люди», — было произнесено кем-то из провожающих П. в последний путь. На похоронах после скоропостижного ухода писателя. Такого молодого, нереализованного, с неосуществлёнными планами. Умершего от нераспознанной вовремя гангрены.

«Это был человек гоголевской и лермонтовской силы. Его потеря — великая потеря для русской поэзии, страшная, громадная потеря». Чернышевский

Привязка к тегам зарисовка

Комментарии

Кофе в «Синей бутылке»
В Сан-Франциско я увиделась с поклонником своего поэтического дара, аккуратным восьмидесятилетним (кажется) соответственно не очень молодым уже человеком, который во время оно работал архитектором, а ...
Ко дню рождения Зощенко
10 августа 1894 года родился Михаил Зощенко. К этой дате представляю пару-тройку небольших историй в виде неких (несуществующих на самом деле) дневниковых записей. От лица самого Зощенко.  По вос...