Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Манарага Владимира Сорокина как поэма

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 687
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Сорокин Вл. Манарага. М.: Corpus, 2017

Новый роман Вл. Сорокина роман лишь в самом общем смысле: груда всевозможных жанровых форм, разоблачающая условность самих этих форм, а значит, и условность читательского опыта. Но ось романа -- фантазийная поэма, неожиданное обращение к друзьям Армид, Эрминий, Анжелик и Людмил.

В такой поэме решимость героя противопоставлена пасторальному спокойствию: пасторальные линии могут быть предметом долгого любования, но всегда ощущаются как недолжные, в отличие от героических линий, которые должны быть пережиты как нормативные, при всей их возможной безутешности. Криминальное удовольствие приготовления пищи на книгах -- идеальное удовольствие новой Аркадии, мира забвения, где забывается и шелест страниц, и едва слышен шелест ветра. В идиллическом топосе нет места тому перечитыванию, которое вскрывает условность привычных топосов и привычных переживаний: наоборот, переживания должны всегда остаться с обитателем идеализированного мира. Кто сжег книги ради удовольствия, которое должно пребыть с тобой, ценой гиперкриминальности букэндгрильного бизнеса -- тот как рыцарь, сложивший латы перед входом в пастушеский край, где тоже смерть, и может только единожды вкусить смысл, далее уже разлитый в топике, но не материализующийся вновь на книжных страницах. В исторической Аркадии в эпоху, как Перикл созидал Парфенон, приносились человеческие жертвы.

В мире чудесной поэмы нужны гномы, и пародируемый автор про Ванькю -- чем не гном. Нужны властелины над пространством и временем, хотя и заведомо комичные -- таковы умные блохи, заменяющие ручной гаджет и систему безопасности. Нужны чудесные реликвии, чудесные момент, когда на них смотрят и их описывают -- и вот голограммы головешек от книг значимы как сакральные вещи, в отличие от довольствующей мирной трапезы драгоценного пепла.

В чудесном повествовательно-поэтическом мире что  смысл, что чудесное -- функция от видения обманов зрения и функция от все более обманчивого описания реальности одновременно: соблазн реальности всегда нейтрализуется речью, и соблазнительная речь -- эффектом реальности. Сожжение книг в романе -- такое блокирование соблазнительного сюжета, как в старых таких поэмах этому служило неизбежное старение героев.

В книге Сорокина пародируется идея мировой литературы, будь то, встреченная героем в Японии гингко билоба -- как пародия на гётевское стихотворение о единстве Востока и Запада как единой души мировой литературы, будь то речь косплейного Толстого, которая оказывается не русским языком, а неопределенной функцией между разными идиолектами. В конце концов, свободная игра идиолектов “Ады” Набокова, освобождение души русского языка в этом романе, и сокрушает криминальный мир букэндгрилеров.

Конец этого мира -- это конец его идиолектов, которые сталкиваются в индустриальной Манараге, будто у стен Иерусалима в героической фантастической поэме. Индустрия молекулярных копий -- это тот счастливый итог, после которого не значимы никакие эффекты реальности прежних жанров. Оказывается, что прочтенная книга, книга самого Сорокина, и есть наиболее универсальный роман о современности, хотя до последней страницы он строго говоря романом не был.

Комментарии

No post has been created yet.