Несколько записей-ассоциаций по поводу «Записок юного врача»

Обитаемый необитаемый остров

     Главное впечатление при попадании в N-скую больницу, несводимое к историям врачевания, с обзором намного более широким - свободное самодвижение человеческой жизни. Где его можно видеть сегодня, если жизнь под завалами бетонных безжизненных установлений? Не наблюдаемое, потерянное и почти забытое. Приникаешь к странице, а там творится сама жизнь, захватывающая до сбоя дыхания (так бывает, когда смотришь видеозапись и вдруг видишь живым очень близкого человека, которого уже нет). От безжизненного состояния до самодвижущейся ткани - расстояние, равное безусловной значительности человеческой жизни, которая заключается в значительности того, что человек посвящает себя другому человеку, посвящает себя человеческому в себе, посвящает себя большему, чем есть человек. Размах, без которого жизнь не дотягивает до жизни. Размах, задающий высоту поступкам.

     В «Записках» жизнь движется в соответствии с этой триадой: человек склонился над погибающим, само-отверженность каждого шага наполнена доверием к тайне, с которой соединена человеческая жизнь. Такой строй жизни оказывается удивительно дароносным, находящим энергию в себе и раздающим богатства, в отличие от усилий выживания или обустройства, которые поглощают и еще раз поглощают и при этом бесконечно скупы.

     На необитаемом острове, как мягко определил автор далекую от столиц глушь («здесь ничем не хуже необитаемого острова», «мы отрезаны от людей»), словно в пику грусти и тоске, в N-ской больнице властвует жизнь, свободная устроительница, доверяющая и требовательная, как данность для всех, как привилегия для каждого участвовать в свершении невозможного. И никто никогда не властвует над ней.

Не стать Лжедмитрием

     Принципиальная интрига человеческого бытия: когда мир придвинется и охватит жизнью, окажется ли человек тем, кто ожидаем, будет ли соответствовать событию встречи, не окажется ли инородным самозванцем. Слабости сопровождают человека, и без постоянно вопрошаемой правды, тот ли он, за кого себя выдает, он может стать Лжедмитрием, претендующим на человеческий престол. Он может запросто стать им трижды: если не задумывается об этом - то есть лжет и не знает, что лжет; если задумается, но не распознает - то есть знает, что лжет, но не понимает, что это такое; если распознает, но ничего с этим не делает - то есть оставляет ложное на своем месте. Серьезность всех этих «не» сравнима только с серьёзностью вопроса «быть жизни или не быть», ибо при Лжедмитриях она не является.

   Интрига накаляется с увлечением человека вспомогательными вещами (и вообще, вещами) и приспособлениями, в котором он перекладывает заботу о своем качестве на заботу о качестве вещей. Здесь сила и ценность сомнения отвечающего за свои действия человека неимоверно возрастают. В «Записках» так и происходит. Обходя больницу (и убедившись, что «инструментарий в ней богатейший»), спускаясь в аптеку (где «не было только птичьего молока») и пристроившись, наконец, в кабинете (с божественной библиотекой), молодой врач и очарован этими тремя достижениями гениального предшественника, и охвачен ужасом, что, в конечном итоге, все это оснащение прямо из его рук может отправить пациентов на тот свет. Страх собственной несостоятельности вырастает до такого мучительного чувства вины, что автор вынужден на мгновение его ослабить тоскливой улыбкой с припоминанием о пятнадцати пятерках в дипломе новоиспеченного эскулапа. Ситуация была бы сверх банальна, если заключалась бы только в неуверенности выпускника перед встречей с настоящей грыжей. Когда читатель проходит с ним каждодневный бой, начинающийся при бледном свете утра и заканчивающийся в горении лампы-«молнии», становится понятным, что нежелание и боязнь стать Лжедмитрием вызваны не только и не столько ощущением профессиональной неопытности, не это главное, - речь идет о предъявлении к себе вопроса о способности на самоотдачу, способности быть оберегом жизни как таковой, вплоть до необходимости отвечать за неё собою.

   Смыслы перевернуться. Последующие после «Записок» книги станут свидетельством о Лжедмитрии на престоле. Похоже, писатель предчувствовал отдаленную возможность странных времен тотального самозванства, когда Лжедмитрию станет мало кабинета, костюма и портфеля, мало видимости, что он принимает решения и неравнодушен к их исполнению - он поселится во всех и во всем, переместившись в дома, семьи, людей, и будет делать вид, что живет. Активным образом живет. Исчезнут сомнение, зацепка, взгляд, зрение, различающее собственный бледный лик в безграничной тьме, и некому будет произнести: «Я похож на Дмитрия Самозванца».

Событие

     Динамика жизни таинственна. Маленький родничок на запястье, с этой таинственностью связанный, пытается достучаться до нас и нечто сообщить о ней. Когда жизнь есть, она есть и в паузах и всплесках, которые являются как события. Событие – сведение воедино совершенно далеких вещей, которые по-другому, чем через событие, встретиться не могут. В этих сближениях, как концентрирующих каплях, создается иная среда, с другой скоростью мыслей и реакций, внутри которой человек вызван к действиям, в обыденности являющимся для него невозможными, но при этом он освобождается от себя обыденного.

     Паузы в «Записках» - еще не явившиеся события. Как автор ни пытается отвлечь читателя: лен мнут, бездорожье, или вьюга вертится, или дождь льет, «успокойся, юный неврастеник», ничего сегодня страшного к тебе не пожалует, - напряжение нарастает, темновые токи блуждают тем настойчивее, чем больше тишины.

     Как это все начинается, даже не сообразишь, но что-то сдвигается в реальности (в «Записках» это обрушивающее на человека страдание), и вал уже не остановим. «Болт на двери загремел». Началось. Поразительной эластичности мир стягивается к одному центру – событию, и все, что не имеет к нему отношения, прекращает свое существование: отлетают театры, витрины, уездный город… Откуда берется энергия все это двигать, на чем все это несется? На бездонной невозможности одного человека быть без другого (вот она, безусловная значительность)? «Голубчик мой…доктор…скорее…умирает она». Безумство этой невозможности взрывает привычную упорядоченность. Собираться и пере-упорядочиваться внутри события она будет вокруг того, кто вызван и ответствовать готов. Выталкиваемый неизвестной силой из гнезда, он словно видит себя со стороны, не узнавая собственного голоса. Надо только решиться превратиться в этого незнакомца, а дальше – уже не страшно. И люди, и предметы, и собственная память, и рассудок будут подчинены ему. Ответить на вызов собой, быть освобожденным и быть наделенным силой – оказалось, совершенно одно.

     Открываясь событийности, человек обнаруживает своё продолжение в другой реальности и продолжение другой реальности в себе. Без этой связности, как в музыке, ничего не происходит: для человека – в попытке отстоять жизнь, для жизни – в попытке отстоять человека.