О мемуарах Александра Гладкова

Всё из того же цикла "Когда я был молодым критиком". Короткая рецензия (без названия) была напечатана в "Новом мире" (1987, № 7, стр. 270 - 271).

Дневниковые записи Александра Константиновича Гладкова (1912 - 1976) разных лет неоднократно печатались на страницах "Нового мира":  2006, № 11; 2014, № 1,  2, 3, 10, 11; 2015, № 5.

АЛЕКСАНДР ГЛАДКОВ. Поздние вечера. Воспоминания, статьи, заметки. Составление и подготовка текста В. В. Забродина. М. «Советский писатель». 1986. 334 стр.

«Зачем вы пишите пьесы? Вы должны написать «Былое и думы» нашего времени», – так полушутливо говорил Гладкову Александр Бек. В этой шутке есть доля правды. Александр Гладков (1912-1976) получил признание как драматург благодаря пьесе «Давным-давно». Однако появившиеся в 60-70-е годы новые работы писателя заставили по-новому взглянуть на его творческую индивидуальность. В автобиографии для ЦГАЛИ Гладков писал: «Работа над мемуарными жанрами в 60-х годах становится едва ли не моим главным делом». Началось это, впрочем, гораздо раньше. Так, он был не просто помощником и литературным секретарем Мейерхольда, завлитом его театра в 30-е годы, но и его  л е т о п и с ц е м.  С юности и до смерти Гладков вел дневник, задумывал трехтомную биографию Мейерхольда, успел написать первую часть – «Годы учения Всеволода Мейерхольда» (Саратов, 1979). В 1980 году увидели свет воспоминания основанные на дневниковых записях 30-х годов, – «Пять лет с Мейерхольдом» (см. книгу Гладкова «Театр»).

«Поздние вечера» – сборник литературных мемуаров: Борис Пастернак, Юрий Олеша, Илья Эренбург, Виктор Кин, Михаил Кольцов, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Светлов. Интерес вызывают сами имена. Но еще более важно,  к а к   пишет о них автор: «Сразу поразили его плавный, грациозный жест и необычайная манера говорить, все время двигаясь и как бы танцуя, то отходя назад, то наступая, ни секунды не оставаясь неподвижным, кроме нечастых, сознательно выбранных и полных подчеркнутого значения пауз. Сначала это показалось почти комичным, потом стало гипнотизировать, а вскоре уже чувствовалось, что  э т о  можно говорить только  т а к… Иногда он низко приседал и, выпрямляясь по мере развертывания аргументации, как-то очень убедительно физически вырастал выше своего роста. Он кружился, отступал, наступал, приподнимался, вспархивал, опускался, припадал, наклонялся: иногда чудилось, что он сейчас отделится от пола». Это Андрей Белый делает доклад о новом спектакле МХАТа «Мертвые души». Какая пластика, какая зрительная убедительность! Да, это пишет  м а с т е р.

«Портрет-исследование» Юрия Олеши отличают критичность при искреннем уважении к писателю и глубокое понимание сути художественного творчества. Сочетание, согласитесь, редкое. Это исследование было опубликовано в коллективном сборнике воспоминаний об Олеше, но там, в контексте, зажатое работами других мемуаристов, оно не прозвучало в полную силу. А. Гладков как раз полемизирует с теми, кто «резкие и противоречивые черты» писателя старательно затушевывает «приторно-добродушными восхвалениями». Рассказывая о встречах и беседах с Олешей, выявляя «неуслышанный» смысл его речи на Первом писательском съезде, анализируя внутренние противоречия «Зависти», Гладков приходит к выводу, что по ряду причин автор встал на путь «неорганического» творчества, который и привел его к молчанию. Запретив себе быть в искусстве самим собой, Олеша стал «никем» (сказано резко, но убедительно). И наоборот, «Ни дня без строчки» – это, по мнению Гладкова, книга «выздоровления», книга «собирания потерявшей себя души поэта».

Воспоминания о Борисе Пастернаке опираются на чистопольский дневник Гладкова военных лет. Мемуарист приводит множество записанных им высказываний поэта, зачастую неожиданных («Я много бы дал за то, чтобы быть автором "Разгрома" или "Цемента"… Поймите, что я хочу сказать. Большая литература существует только в сотрудничестве с большим читателем»). Как относиться к такой прямой речи в мемуарах – вопрос сложный. Ахматова писала, что употребление мемуаристом прямой речи следует считать уголовно наказуемым деянием как заведомую фальшивку, переходящую затем в учебники и монографии. Это крайняя точка зрения, но основания для нее есть. В случае же с Гладковым мы, напротив, имеем доказательства достоверности его свидетельств: так, Мейерхольд, познакомившись с записями своих высказываний в гладковской интерпретации, претензий к нему не имел.

Во вторую часть книги вошли размышления Гладкова о «необходимости и границах вымысла», о биографическом и мемуарном жанрах. Они глубоки, содержательны, хотя нуждаются в некоторых уточнениях. Так, в одной из статей Гладков утверждает необходимость, как он выражается «соизбранности» героя и биографа. Там, где ее нет, считает писатель, замысел обречен на неудачу в самом начале (скажем, «трудно себе представить более чуждые друг другу индивидуальности и склады ума, чем А. П. Чехов и В. Ермилов»). Пример убедительный, но общую закономерность вывести не так легко. Ведь сам Гладков в другой статье справедливо выступает против живучего предрассудка, будто биографические книги следует писать только о положительных героях. Да, сколько еще действительных и мнимых антигероев тщетно ждут биографа, а ведь из истории их не выбросишь! Но как же быть с «соизбранностью» в подобных случаях? Видимо, концепция «соизбранности» далеко не покрывает все возможные творческие решения.

В статье «Мемуары – окна в прошлое» Гладков удачно вспоминает кинотермин «уходящая натура»:  не успели снять до весны зимние эпизоды, и съемочная группа едет на север, где еще лежит снег. «С помощью пространства обманывают время. В истории обмануть время нельзя… – размышляет писатель. – Не описанное, не зафиксированное современниками, убывающее, уходящее время неостановимо». Ощущение непрерывно «уходящей натуры» преследовало его неотступно. И Гладков не устает повторять: что мемуары – сейчас самый необходимый род литературы; что потребность поделиться запасом памяти есть черта общественного человека; что есть вещи, исчезающие из истории, – их никто не записывает, потому что современники думают, что это всем известно; что все спасенное от исторического забвения есть общественное и гражданское благо… Чем скорее мы прислушаемся к этому голосу, тем лучше.