Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

О писавшем с той стороны

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 178
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Это маленькая лекция о Набокове, хоть я не профессиональный литературовед и не читаю лекций.  

Тем не менее, у меня сложились определенное видение творчества Владимира Набокова, которым хотелось поделиться.  

Отнести Набокова к одной культурной традиции, как известно, получается плохо.  

Набоков вообще сложен для любого парадигматического анализа. Он русский, еврей (через жену и ребенка), американец, европеец, дворянин старой России, современный нам человек (умер в 1977 году) …  

Начнем как раз с его неуловимости, так многих раздражавшей и раздражающей.  

Не принимавших Набокова его современников было много – от Зинаиды Гиппиус и Мережковского (среди писателей старшего поколения) до Георгия Иванова (среди русских парижан среднего поколения иммиграции), до Бунина. Общее мнение противников Набокова (или Сирина, как он долго подписывался) выразила чета Зайцевых (Борис Зайцев - среднего качества писатель русской иммиграции 30-х):  

«Он – «Новый Град» без религии».   

Зайцевы, как пишет Максим Шраер в книге «Бунин и Набоков, история соперничества» - вообще, «обвиняли Набокова в отсутствии веры и гуманизма». Он представлялся им нерусским писателем, в смысле «антирусским».  

Даже те, кто впоследствии поверили в Набокова, сначала недоумевали.   

Например критик Илья Фондаминский в 1931 году так отзывался о восходящей звезде:  

« …он весь тут, а что за талантом, неизвестно… и есть ли что-нибудь за ним?» (заметьте, такие пустяки сейчас никого не волновали бы) 

Этот вопрос, однако, очень беспокоил, волновал многих тогда. Лучший писатель русской эмиграции, догнавший и, кажется, перегнавший самого Бунина, безусловно, был феерично талантлив, но как-то… не душевен.  

Петр Бицилли, профессор русской литературы в Софийском университете в 1934 году писал в письме:  

« Но я не могу себе объяснить, почему все же что-то в нем отталкивает, не то бездушие, не то какое-то криводушие. Умно, талантливо, высокохудожественно, но – безблагодатно и потому вряд ли не эфемерно».  

Это еще цветочки. Нашлись и те, кто обвиняли Набоков в «еврейскости» (хоть сам Набоков, как я сказал, был стопроцентный русский, жена его Вера Слоним была еврейкой):  

Тот же Зайцев, как пишет Шраер, «развивает тезис о разделительной черте Набокова»:  

«В общем, он (Набоков – комментарий мой – А.С) провел собою такую линию, «разделительную  черту»: евреи все от него в восторге – «прухно» внутреннее их пленяет. Русские (а уж особенно православные) его не любят. «Русский аристократизм» для Израиля».  На том и порешим». 

24 марта 1939 года Бунин приписывает постскриптум на полях письма к Вадиму Рудневу: «Сирин (Набоков – комментарий мой, А.С.) - очень искусственен».  

А 6-го февраля 1946 года, Бунин, согласно записи в дневнике современника, так отозвался о Набокове:  

«Нельзя отрицать его таланта, но все, что пишет, это впустую, так что читать его перестал. Не могу, внутренняя пустота».  

 «Талантлив, но не люблю, не приятен» - писал еще Бунин.  

Забавная картина: все признают в Набокове талант, но каждый, - даже и сторонники, - чувствуют некую «пустоту» за талантом, отсутствие сути, «благости».  Видят в его творчестве игры, упражнения, словесные фокусы. Тот же Бунин не один раз ласково прикладывал Набокова «шутом гороховым». 

Так был ли «пустым» эстетством талант Набокова?  

В ответе на этот вопрос можно начать с более широкого вопроса предназначения литературы, даже искусства – в России и вообще.  

Как писал Бердяев в «Русской Идее», в России никогда настоящей «церковной» веры не было, ее в XIX  веке, например, заменяли -   сектантство, масонство (конца XVIII - начала XIX веков); русская классическая литература, общественно-политическая мысль и религиозная философия.  

Итак, появившись от Державина и Карамзина, созданная технически Пушкиным, русская классическая проза была для читателей не развлечением, но источником истины (трансцендентной и трансцендентальной). Эта мессианская роль литературы продолжалась до…  

Тут встает вопрос.  

Безусловно, Толстой был новой огромной ступенью (скачком) в эволюции русской литературы и способах искать истину с помощью художественного слова - по сравнению с теми же Пушкиным и Гоголем. В скобках скажем, что Достоевский – некая кривая ветвь русской литературы, не имевшая развития, сама по себе интересная как феномен, но стерильная. И Набоков, кстати, и Бунин, очень не любили Достоевского (зато его страшно любил Бродский, и даже заявлял в «Катастрофах в воздухе", что все, дескать, русские писатели, пошли копировать Толстого, а надо было бы развивать Достоевского). Это к запутанному вопросу о еврейскости.  

   Но вернемся -  Толстой. Конечно, иТургенев, хоть на ступеньку ниже. Эти двое довели мессианский поиск истины рациональным художественным повествованием до стерильной точности. После них искать истину разумом в литературе стало невозможно, как невозможно подняться выше альпинисту, достигнувшему пика Эвереста.  

Чехов – поначалу «недотолстой» - начал преодолевать это затруднение. В его рассказах вдруг (возможно, что это случилось от недостатка таланта по сравнению с Толстым, -таланта, позволяющего широко охватить реальность объективным разумом) появляется «интенсивное» художественное врастание в реальность.  Появляется это «блеснувшее бутылочное стеклышко на дальней плотине». Уже не «академичность», а «сиюминутность» истины, импрессионизм, - в философии предтеча экзистенциализма.  

Далее - символисты. Они принимаются развивать тему «интенсивного» поиска истины интуицией, - но развивали они ее - кто добросовестно, кто, что называется, «во что горазд». От того до сих пор к символистам противоречивое отношение.  

Бунин, например (кто, забегая вперед, скажем, хоть и был противником модерна в литературе, сам был скрытый модернист) связывал мистицизм – неотъемлемую часть символисткой мифопоэтики - с моральным разложением, сумасшествием и мошенничеством. Блока он называл «перверсным актером, патологически склонным к кощунству».  

Набоков признавал роль символистов, хоть не любил ни Блока, ни Бальмонта, ни Белого.  

Но в 1949 году в известном письме американскому писателю Эдмонду Уилсону Набоков утверждал, что «упадок» русской литературы в 1905 – 1917 годах – советский вымысел.  «Блок, Белый, Бунин и другие в те годы создали свои лучшие произведения». «Я продукт этого времени, я был взращен в этой атмосфере», - говорил Набоков.  

Безусловно, символисты зажгли звезду того самого «бутылочного стеклышка» на чеховской плотине ярче, явственнее, - и сам Бунин, нехотя, отпираясь, но стал следить блеск той звезды (ибо, как мы сказали, подниматься с вершины Эвереста экстенсивно было уже некуда).  

Впрочем, Бунин всегда яростно и отчетливо проводил черту между собой и символистами – считая последних болезненной девиацией в русской литературе,  а себя истинным продолжателем традиций Толстого и Чехова. Считается в ортодоксальном литературоведении, что Чехов преобразил русский рассказ, а Бунин довел его до совершенства.  

Но что такое совершенство?  

В 1951 году Набокова позвали чествовать Бунина на торжествах в честь 80-летия. Набоков отказался. «Как вы знаете, я не большой поклонник Бунина, - писал в письме приглашавшему Набоков (огромный поклонник Бунина в молодости), - по всему складу своему он мне чужд, как я могу говорить о нем золотое слово, если я ставлю его ниже Тургенева?»  

Так что, по мнению Набокова, ничего Бунин в прозе до совершенства не довел.  

Думаю, что это, конечно, холодная реакция Набоков на болезненную ревность проигравшего литературное соревнование Бунина (скажу позже почему, действительно, проигравшего). 

И Бунин, и Набоков, безусловно, напитались соками символизма и отрицали модерн и символизм лишь потому, что были куда более талантливыми детьми символизма и модерна, чем все поэты и писатели Серебряного века.  

Так или иначе, в 30-х годах остались лишь эти двое, претендующие на право «наследников» русской классики.  

Разница между Буниным и Набоковым была, однако, огромная. Один -  Бунин, - частично медитируя на Эвересте, все еще пытался  подпрыгнуть на нем, - Набоков же спокойно сел на снег и, не суетясь, погрузился в глубокую, очищающую медитацию – перенес весь неизбывный поиск истины русской мыслью в эту неподвижную медитацию на вершине. И вдруг…  

Вот что в 1932 году (когда Набоков только заблистал) писал о нем историк и критик Николай Андреев:  

«Сирин до сих пор остается для многих спорным писателем. Пожалуй, есть какая-то мода на снисходительное неприятие его… Можно любить или очень не любить характер его творчества, можно называть его наследником Бунина или связывать его с бульварными романистами Запада (все это неверно и несущественно), но нельзя при условии честного отношения к литературным фактам, отрицать ни его исключительной одаренности живописца, прекрасного умения показать мир разоблаченным от привычных тем, омертвелых зрительных форм, ни его большого композиционного искусства, поразительной изобретательности в деталях и сложности привлекаемого им материала».  

Удивительные слова, для меня предугадывающие суть творчества Набокова: «показать мир разоблаченным, свободным от омертвелых зрительных форм».  

Я неоднократно писал о «конце литературы», о ее кончине как виде искусства. Набоков неожиданно (много раньше времени, на мой взгляд) вывел литературу на новый виток, освободил ее от маячившей впереди смерти, наметил ей дорогу в новое состояние.  

То, что до сих пор мало кто понял этот путь – возможно, функция преждевременного появления гения в мире. После Набоков (и параллельно с ним) мы продолжали и продолжаем иметь дело с понурой «литературой» стеба, разложения, бодряческого индивидуализма и кухонного философствования.  

Об этом замечательно сказал прозаик Владимир Варшавский в рецензии на «Подвиг» Набокова: 

«Сирина критики часто ставят рядом с Буниным. Бунин несомненно связан с концом классического периода русской литературы. Это творчество человека вымирающей, неприспособившейся расы. Последний из могикан.  

Побеждает раса более мелкая, но более гибкая и живучая. Именно какое-то несколько даже утомительное изобилие физиологической жизненности поражает в Сирине. Все чрезвычайно сочно и красочно, и как-то жирно. Но за этим разлившимся вдаль и вширь половодьем – пустота, не бездна, а плоская пустота, пустота как мель, страшная именно отсутствием глубины».  

Варшавский здесь приложил всех (осталась пометка Бунина на рецензии против первых двух предложений: «Осел»). Но по сути Варшавский абсолютно точно охарактеризовал Бунина, и очень точно то, что будет за ним (исключая то, что в это «за ним» он включил Набокова).  

Не думаю, что лишь русская литература была в истории мессианской. Западная литературная проза, хоть исторически более развлекательная, имела, как любое искусство, те же корни поиска истины и осмысления личностных и общественных состояний.  

Закончилось же все примерно в один период, протуберанцами – Набоковым в русской литературе, Джойсом – в литературе западной.  

На этом солнце потухло, литература «умерла», «писатели» дружным цехом прошли и не заметили ту магическую дверцу за нарисованным Набоковым очагом, не заметила золотого ключика к этой дверце.  

Что же за дверь нашел, нарисовал Набоков, мимо которой потом, галдя и стебаясь, прошли поколения писателей?  

Набоков и Бунин, как бы "не любили" они друг друга  (Бунин Набокова за то, что тот пошел дальше,  Набоков Бунина за то, что тот этого не признавал) – были звеньями единой цепи законно эволюционирующей и уходящей в новое качество литературы. То самое «бутылочное стеклышко» Чехова оказалось ими обоими так развито и осветило глубины невиданные, так что в дальнейшем привело одного из них к достижению литературной нирваны.  

Интересно, что Бунин, как ни странно, не был глубоко верующим человеком, близкие друзья вообще отзывались о нем как о «закоренелом атеисте» - это не смотря на  все библейские темы в его произведениях.  

Шраер пишет, что Бунин обладал «картезианским мышлением», то есть полагал бога аксиомой и занимался «искусством возможного» в заданных рамках познания истины. Для Набокова рамок не существовало, не существовало и невозможного.  

Набоков так погрузился в литературу, так погрузился в магию слова, в литературную медитацию, что вдруг… не замечая того, открыл самим собой нарисованную дверь и оказался в «зазеркалье».  

Произведения Набокова впервые в истории литературы смотрят на мир не с «нашей» стороны, но с «другой», «из-за зеркала». От того они могут казаться «холодными», «бездушными», «без благости». Все эти отзывы, которые я приводил в начале, о том что у Набокова не достает «душевности», нет внутренней «этики» - они правильны, но лишь поверхностно. Набоков вяжет наш пейзаж, как некий alien ковер с нелицевой стороны, - чудище знающее много больше нас, видящее много больше измерений...  

Кстати говоря, не зря Набоков был так очарован именно «Алисой в Зазеркалье» Кэрола, и именно ее перевел на русский (хоть и отвратительно-экспериментаторски, на мой  взгляд).  

Чтобы понять лучше, что я имею в виду о «выходе» Набокова в потустороннее пространство, посмотрите  фильм «UNDER THE SKIN». Нанегобылохорошееревью: «I’ve been waiting most of my life for a film that combined the sensibilities of Tarkovsky and Norman J. Warren. Under the Skin was worth the wait. It still haunts me, and I suspect it always will».  

Фильм, вообще говоря ни о чем, но в нем есть эти моменты ощущения, что на мир смотрят «с изнанки»:   

Русская американка Елизавета Малоземова, подруга Бунина,  писала в 1934 году: 

« Хитроумное стилистическое новаторство Сирина, его дерзкие эксперименты вскоре, возможно, начнут ужасать Бунина. Сирин отважно приближается к тайне жизни, двойственности сознания, глубинам преступной души. Он так же далек от Бунина, как Достоевский от Толстого». 

Если «латентный» символист Бунин постоянно ассоциирует в своих работах любовь со смертью (чем сильнее страсть, тем неизбежнее смерть), вообще смерть и любовь, смерть и женщину (что очень символистски), считает героев, как древнегреческий трагик,  щепками в волнах судьбы, - то Набоков, выйдя в волшебную дверцу, уже смотрит на мир сквозь зеркало, как холодное чудище, понимая все ясно и четко, давая и героям (самым любимым) понимание того, как создается узор их жизни стежками на обратной стороне. И стежками этими для Набокова являются слова, язык (не зря его так привлекали перевертыши – анаграммы и пр., игры слов, звучаний).  

В 1963 году в предисловии к новому изданию романа Bend Sinister («Под знаком незаконнорожденных») Набоков пишет:  

«There is Nothing to fear. Death is but question of style. A mere literary device, a musical resolution» («Бояться не надо. Смерть – вопрос стиля. Литературный прием, музыкальное разрешение»). Для Набокова текстура человеческой жизни есть только «развитие и повторение тайных тем в явной судьбе» («Другие берега»). 

Удивительный способ проникнуть мир насквозь, превозмочь его – посредством языка – вот что заботит Набокова, и у него получается.  

Но простите: это ровно то, ради чего (на мой взгляд) создавался и развивался веками язык – в нашей ли литературе, в литературе ли мировой.  

Шраер в «Бунин и Набоков, история соперничества» пишет:  

«Избранники автора в произведениях Набокова способны постичь и порой даже постигают темы и схемы собственного существования. Их создатель Набоков позволяет своим героям понять черты их вымышленного существования.  В мире, где потусторонние узоры проступают в трещинках и пробелах повседневной жизни («яви»), судьба, как и смерть, становится вопросом литературной техники, «приемом»…»  

И сам Бунин признавал задачей литературы «менять отношение людей к жизни».  Именно с этой практической задачей  писал он «Темные аллеи». Именно эта задача сейчас забыта. 

Но техническое, «картезианское» понимание мира у Бунина ведет к романтизации или трагедизации повествования. Бунин в обработке красоты - «аналоговый». 

Наоборот, высший лиризм и трансендентность восприятия мира Набоковым заставляют его быть излишне техничным с языком, словно ему нужно собрать и завести аэроплан, чтобы улететь на нем в Зазеркалье. Набоков – «цифровой».  

Вера Бунина, кстати, писала в дневнике по поводу романа Набокова «Подвиг»:  

«…в нем описан путь молодого человека по всей Европе; романтическое отношение к миру, к аэропланам и всякой технике. Остро. Конечно, автобиографично».  

Литература в своем истинном предназначении достигла в творчестве Набокова своего пика, еще далеко не в целостности своей оцененного пика, еще, возможно, даже не видного и не понятного людям. Литература Набокова – предвосхищает историю человечества, предвосхищает телепортацию, обмен разумами, - да кто знает, что еще. 

Как написал некто: «Он научил нас читать по-новому». Вернее будет сказать так: Набоков показал, что читать можно как-то по-новому – но «как» мы еще не вполне понимаем.  

Набоков предвосхитил понимание того, что добра и зла не существует (от того обвинения в «бездуховности»), что добро и зло суть лишь феномены, но фильтры восприятия феноменов могут быть разные. У Набокова фильтры – крылья бабочки, летучая красота. Через крыло бабочки человек всегда смотрит на мир, и через них познает истину.  

Немудрено потому, что «литература», не поняв того сложного пути, который указал ей последний и высший мастер, бодро двинулась мимо его достижений в пустоту. Все процессы в современном мире, в том числе в искусстве, в литературе, требуют большей компетентности, большей избранности, большего, если хотите, аристократизма для нахождения истины – в то время, как наше пошлое мышление работает ныне в рамках мира, нарезанного мелко на равные доли.  

Никто не взял факела из рук мастера.   

Но, чтобы закончить на позитивной ноте: ключик к волшебной двери, за которой он скрылся, в его работах. Стоит только понять, как правильно повернуть его, и мы окажемся на той стороне...

 

*** Все цитаты в данной статье приведены по книге МАКСИМ Д.ШРАЕР "БУНИН И НАБОКОВ ИСТОРИЯ СОПЕРНИЧЕСТВА", АНФ Москва, 2015

 

Комментарии

No post has been created yet.