Смещение полюсов

***

Люди с фенотипом Эдипа

убегают из дома, пока не поймали родители.

Сыплются через сито

исполосовавших планету дорог.

В лондонском пабе за пинтой:

"Я убежал, я смог".

В Сибири, в дыму пожаров

(где воздух так же прогорк)

дорога слетает в канаву:

беглец приходит в восторг.

Во всех странах мира, во всех сторонах света

беспризорные люди скрываются от себя

(думая - от обстоятельств),

переливают друг другу литость.

И как еще только не спятил,

тот, кто встретил их всех?

Как объяснял он, любя,

про фенотипы на кафедре?

И кто же назвал агрессором

путешествующего профессора?

Кто выкупил все его книги,

чтоб изучить врага?

Он говорил, что нашел

катализатор прогресса.

А что, если?..

***

Натюрморт моей жизни:

павлопосадский платок,

расстеленный на полу,

промерзшем от лондонских сквозняков.

На нем - кофе, туррон из Хихоны,

Достоевский. И не хватает (хаха) иконы.

Туррон в пальцах крошится, словно халва

когда-то на кухне у няни,

привезшей с собой из Ташкента

любовь к чаю (кайтар-майтар) и десертам.

Я сижу в позе сейдза под картой мира,

вспоминаю Россию, но мысли — мимо.

Вспоминаю все континенты, страны,

вспоминаю дома, их оконные рамы,

их паркеты, плинтусы, ламинаты,

как по ним — босяком, да в одном халате;

все отели и запахи их шампуней,

как звонок телефонный тебя разбудит —

и пора выезжать. Ломаются компасы, чемоданы.

Аэропорт — горячая точка

бифуркации: спокойствие далай-ламы

приходит только с годами,

когда телефон уже сам wi-fi подключает

хоть в Токио, хоть в Милане.

И только печалит не знать под каким послезавтра

окажешься потолком.

Впрочем, всегда возможно укрыть квартиру

павлопосадским платком.

Западо-восток

Очередная набережная. Привычный вид.

Туристы из Азии кормят стаю

испачкавшихся лебедей.

Это тебе не Монтре, не птицы люблю вас  у Tower Bridge.

Это — другая

страна, просто — другое.

Восток Европы похож на Россию,

только дождь пахнет как море.

Вдохни этот воздух — заноет

тоска по югу: паром к берегам Сицилии,

ты знаешь, отходит в восемь пятнадцать.

Но жизнь дошла до того, что пора уже самой ностальгии —

тебе поддаться:

раскинем колоду, мне выпадет двадцать одно.

А ей — снова семнадцать.

Предвижу:

туристы попросят, чтобы ты их сфотографировал.

Такое уже было: в Лондоне у Биг Бена,

на рождественской улочке в Вене,

на переполненной римской пьяцца.

Тогда завидовал им, покупающим сувениры.

А теперь завидую сам себе, компасу сбитому,

скомканной карте, потере пространственной ориентации.

В стране, чей язык придумал не иначе как Хлебников

Перебор колес наигрывает Брамса.

Автобус взял цель — врезаться в горизонт.

За окном, однако,

ветряные мельницы: есть шанс, что поблизости Дон Кихот.

Но он нас не спасет, если он — тот проплывший в окне пешеход.

Трасса становится безопасна

когда стюардесса разносит дымящийся шоколад.

Время прощаться, игрушечный Карлсбад,

город стариков и детей. Ночной кошмар Хармса.

Настало время другого сна.

Где Кафка с Бродом проводят меня в музей

Мухи. Поиск богини на постерах с Сарой Бернар

затянется до утра.

Брусчатка улиц

грохотно рассмеется, когда ты выйдешь снова - один.

Зато выпить звали друзья в Летенских садах.

На месте памятника тирану, "очереди за мясом" —

пир на костях.

Жди безоблачную ночь.

Не думай ни о чем.

Чувство масштаба не превозмочь.

Аллея сада кончается Млечным Путем.

Домой

Вернешься домой так рано, что все еще видно звезды.

Звезды и есть твой дом,

твоя спальня, которую блестная россыпь

покрыла колким ковром,

твоя кухня, твои вилки, ложки, ножи.

Ковш медведицы, видишь,

на краю крыши висит?

Потолок излучает тысячи киловатт.

Прости, Вселенная, я виноват:

я думал, что есть смысл в странах и городах,

я хотел быть к тебе поближе, снимая домик в горах,

я думал, что мы - одно, когда жил в тихом Монтре.

Уже не вернуться назад, но

я слышал, что скоро мы сможем хоронить себя на Луне.

Смешно, но хоть в смерти — надежда пожить вовне

условностей и гравитации.

Значит, мы сможем все-таки повидаться.

***

Мы танцуем на Марсе среди красных пейзажей нового мира.

За пределами всех ойкумен - балерина

в скафандре пересоздает искусство.

Воссоздает человека. В аудитории - пусто.

Только где-то на базе партнер балерины задумчиво курит:

"Мы первыми были здесь — и нас первыми здесь не будет".