Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Опыты занимательной футуро(эсхато)логии. II (1990)

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 3413
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема под названием «Опыты занимательной футуро(эсхато)логии», а потом еще одну рецензию (1990, № 5) в продолжение темы. Мне кажется она и сегодня представляет интерес. Хотя бы как документ минувшей эпохи. Вот она.

ОПЫТЫ ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ ФУТУРО(ЭСХАТО)ЛОГИИ. II

 

М и х а и л   В е л л е р.   Нежелательный вариант. Милая пиеска. «Радуга», 1989, № 9.

А л е к с а н д р     К а б а к о в.    Невозвращенец. Киноповесть. «Искусство кино», 1989, № 6.

Е л и з а в е т а  К у ц и н я.   «...ун неаткаригу!». «Родник», 1989, № 10.

В л а д и м и р   М а л я г и н.   В Большом кольце. Драма-эпилог. «Современная драматургия», 1989, № 5.

 

 

Да, конечно, Солженицын, конечно, «Архипелаг»… А все-таки самой горячей книгой минувшего года, бестселлером    н о м е р     о д и н    (к Солженицыну это слово вряд ли применимо), стал «Невозвращенец» почти неизвестного доселе А. Кабакова. Возвращение книг великого изгнанника было событием символическим, но — ожидаемым. А повесть Кабакова явилась как бы ниоткуда — острая, злобо(буквально з л о б о-)дневная. Поэтому, наверно, и рвали ее из рук, ксерокопировали, «зачитывали». У автора брали одно интервью за другим, спрашивая, заметьте, не о литературе… Спрашивали: ну что же  б у д е т? Будет-то   ч т о?

 

И это неудивительно, коль там рассказывается, как герой, ученый-«экстраполятор» Юрий Ильич, то и дело переносится из 1988 года в 1993-й и обратно (способ передвижения неизвестен) и в конце концов захватив с собой жену, становится «невозвращенцем» во времени. Это весьма мужественное решение, поскольку год 1993-й, предпочтенный сделке с совестью в 1988-м, будет (по Кабакову) годом настоящего   х а о с а   в столице и в стране. В остроумном описании этого хаоса и заключается собственно занимательность повести, в     э т о м     весь смак — не в фабуле. Критики уже (с удовольствием) цитировали один из выразительных абзацев: «Где-то в стороне Масловки стучали очереди — похоже, что бил крупнокалиберный с бэтээра. Я вытащил из-под куртки транзистор… “Вчера в Кремле, — сказал диктор, — начал работу Первый Чрезвычайный Учредительный Съезд Российского Союза Демократических Партий (повесть писалась непосредственно перед XIX партконференцией. — А. В.)... В качестве гостей на съезд прибыли зарубежные делегации — Христианско-Демократической Партии Закавказья, Социал-Фундаменталистов Туркестана, Конституционной партии Объединенных Бухарских и Самаркандских Эмиратов...”». А по Тверской (ныне Горького) шли к центру от Брестского (ныне Белорусского) вокзала усталые люди, «и полы многих шуб, курток, пальто так же оттопыривались, как и у меня, а кое-кто нес “калашников” и вовсе — по ночному времени — открыто». На улицах бушует уголовщина, неформалы всех мастей, террористы, захватывающие заложников прямо в московских дворах, «афганцы», чинящие скорый (и, судя по всему, неправый) суд над «торгашами» прямо на улицах, подмосковные анархисты («люберцы»), вешающие ненавистных столичных «металлистов», а в здании МХАТа на Тверском бульваре располагается Комиссия Национальной Безопасности, куда привозят перед ликвидацией арестованных горожан. «Горбатые» (по аналогии с керенками) деньги ничего не стоят, реально значат что-то только талоны и переводы из-за границы (а что за границей — тоже неясно)… Ничего себе картинка?

 

Впрочем, автор то и дело не выдерживает серьезно-мрачного тона (напускного, ибо описывает все с заметным азартом), и тогда то упоминается Василий Аксенов в явно пародийном контексте, то «черноподдевочники» с кольями в руках, выявляющие в толпе сомнительных инородцев, заставляют прохожих читать наизусть «Слово о полку»… Так он (автор) смеется, что ли? Над чем? Над нашими страхами, томительными предчувствиями? Но, быть может, грешно над э т и м смеяться (когда я поздним вечером пишу эти строки, по телевидению говорят о боях в Закавказье, опровергают слухи о готовящихся еврейских погромах, якобы назначенных на май — тогда выйдет этот номер журнала).

 

А вот Кабакову нечего тревожиться за Юрия Ильича и его жену, поскольку вероятность выживания в кабаковском девяносто третьем году прямо пропорциональна личному умению владеть оружием, а Юрий Ильич, судя по всему, это умеет. Я рад за него, но — каково тем, кто н е умеет?! Это м о й вопрос. Автор его даже не ставит, повесть написана не о таких неумехах, и это не черствость, а неуклонное следование законам избранного жанра. Какого? Своего тяготения к коммерческим образцам писатель не скрывает, весь круг его установок, признается Кабаков, — «установки человека, занимающегося массовой литературой, ориентированной на современное общее восприятие». Мне представляется, что образцом (колодкой) служит в данном случае типовая модель западного фильма-катастрофы, будь то пожар в небоскребе, небывалое наводнение, землетрясение, нападение инопланетян или нечистой силы, что угодно. Важно, что истинным содержанием таких произведений является в первую очередь сама катастрофа, на воспроизведение которой усилий не жалеют, а основным действием оказывается борьба героя, с и л ь н о г о духом и телом, за свое выживание и за спасение хотя бы одной красотки, он просто о б я з а н  выжить, в противном случае нарушается чистота жанра, нарушается негласная, но всем очевидная договоренность между авторами и зрителями, которые уже настроились на определенные правила игры. Зритель, в частности, заранее знает, что кинематографисты не заставят его по-настоящему сострадать всем жертвам катастрофы, страшно — да, но не жалко; камера не задерживается на них, они только статисты, и — вперед, вперед, за главным героем.

 

Я не случайно назвал эту модель западной, у нас этот жанр не получил (пока) большого распространения. Отсюда, вероятно, проистекает неточное жанровое определение «Невозвращенца» в нашей критике, что приводит к непониманию поставленной автором задачи. В предисловии к «Невозвращенцу» К. Щербаков называет повесть антиутопией, жестким и трезвым предупреждением, вспоминая, в частности, Замятина, а Р. Арбитман в «Литературном обозрении» относит книгу Кабакова к «литературе предупреждения». Но у самого автора иное мнение, он прямо заявляет (в интервью), что «Невозвращенец» написан не ради футурологической, а ради сатирической его части — вербовки Юрия Ильича сотрудниками таинственной «редакции», читай — госбезопасности. «Единственное, что я мог сделать, — объясняет Кабаков, — это    р а з в л е ч ь (разрядка моя. — А. В.) читателя на то время, пока он читает книжку».

 

Хотя писатель и открещивается от амплуа политического предсказателя, читатели, по моим наблюдениям, все-таки более склонны воспринимать повесть именно как п р о г н о з (в занимательной облатке), они ждут от писателя прямых политических высказываний и, по существу, навязывают ему эту роль, и он высказывается — «о возможности гражданской войны — на сегодняшний день, по-моему, пятьдесят на пятьдесят… нет, вот коренной ломки не надо… наверное, это уже оскомину набивший библейский образ — сорок лет хождения по пустыне...». В одном из интервью он заявил: «Я как раз о революционных опасностях писал в “Невозвращенце”. Я не просто консерватор, а контрреволюционер». Вскоре та же газета напечатала его опровержение: «Я не был и не буду “не просто консерватор, а контрреволюционер”. Я вообще консерватор в политическом смысле, поскольку у нас быть консерватором — это как раз быть “контрреволюционером”». Недоразумение типичное, если учесть выморочность нашего (перестроечного) политического лексикона.

 

Литература «катастрофы» (тем более катастрофы политической) не имеет у нас своей развитой традиции. Но любопытно, что появление «Невозвращенца» совпало с опубликованием близких ему по теме и приемам произведений, чего широкий читатель, может быть, и не заметил, поскольку публикации эти оказались разбросаны в малотиражных по нашим временам журналах. «Невозвращенец» сразу стал в ряд сочинений о нежелательных вариантах (ближайшего) будущего.

 

«Малая пиеска» Михаил Веллера, «эмигрировавшего» в 1979 году из Ленинграда в Эстонию, так и называется — «Нежелательный вариант», но в отличие от Кабакова, облекающего свое визионерство «в формы самой жизни», пьеса Веллера выдержана в условно-иронической манере. Время действия: примерно 2016-2017 годы — тридцать лет после Чернобыля, соответственно сто лет после Октября. В этом будущем, по Веллеру, «нас» всего 190 миллионов, да и тем осталось жить считанные месяцы. Страна гибнет «в несокрушимом единстве», как выражается Циник, один из персонажей «пиески». Место действия — бункер. Здесь автором собраны персонажи, гротескные типы времени — Генерал, Партбосс, Мент, Работяга и многие другие, — ассоциирующиеся скорее с марионетками, чем с живыми актерами: настолько они о д н о м е р н ы, «управляемы» драматургом.

 

Там, наверху, — военное положение, трава опала, птицы сдохли, поросята трехглазые, в 1999 году была ограниченная ядерная война (с кем-то), столица эвакуирована… Персонажи ожесточенно борются за места в убежище (напрасно, спасения не будет). Фабулы, собственно, и нет, а сюжет образуется сцеплением, движением острых (с и ю м и н у т н о острых) реплик. Но сегодня что-то в душе на эти реплики бесспорно отзывается. «Шар-рах! (это взорвалась ленинградская атомная. — А. В.) — и кранты люльке трех революций… И что, хоть расселили? черта с два, запретили эвакуацию: все спокойно, все меры принимаются», — вспоминает один из персонажей-»марионеток». Но сочувствуем мы в этом случае самим себе, а не персонажам Веллера — так они в с е антипатичны, что вроде бы и не заслуживают никакого иного варианта, кроме «нежелательного»; отождествить себя с ними невозможно, да автор на это и не рассчитывал.

 

Мужчина и Женщина в одноактной пьесе Владимира Малягина «В Большом кольце»,  п р и в ы ч н о   наблюдающие из окна своего деревенского дома   о ч е р е д н о е   зарево над очередным реактором, воспринимаются почти живыми, но и здесь автор больше сосредоточен на занимательных подробностях глобальной экологической катастрофы: в одиночку в лес ходить опасно — заяц выскочит, не загрызет, конечно, но потопчет (такого он размера), а уж если крыса… Мы невольно усмехаемся, чувствуя себя в безопасности; Чернобыль, конечно, был, но уж зайцев таких у нас не будет. Жить можно. Но и они, персонажи Малягина, тоже считают, что жить можно:

 

«Мужчина. Как хоть там, в Москве-то?

Володя. Воду и хлеб каждый день выдают, соль по понедельникам...

Женщина. Люди-то хоть не бегут?

Володя. Поначалу, правда, бросились некоторые. Да поняли потом, что Москва все равно лучше снабжается...»

 

Ну чистый Михаил Задорнов, не правда ли? Светопреставление (пьеса заканчивается тьмой и великим трясением земли) становится материалом для игривого «черного юмора»: вроде бы и страшно и жалко, но более всего — смешно. А ведь это «драма-эпилог» о гибели России в большом кольце взрывающихся АЭС. «А что, Коля, есть где-то земли нашей лучше?» — «И лучше, должно, есть, Соня, и хуже… Только такой нет нигде и не будет уже никогда...». Каламбур-с!..

 

Юмора довольно и в коротком рассказе Елизаветы Куцини, изображающем иной, более локальный вариант чисто политической катастрофы и последующего, как бы «потустороннего» существования (после гипотетического «умиротворения» прибалтийских республик в… 1989 году). Трудно сказать, что для автора важнее — колоритные подробности новой жизни вроде талонов в публичные дома или саморазоблачение некоего Кудрявцева, тупого «мигранта» (вот ведь нашелся жупел…). Под окнами у Кудрявцева стоят бронетранспортреры, но он от этого не чувствует себя ущемленным. Напротив, стало спокойно, никто теперь не хватает на улице за рукав: подписывайся, мол, за «бриву ун неаткаригу» — свободную и независимую Латвию. «Я же первый буду голосовать, чтоб (войска. — А. В.) остались», — рассуждает пьяный Кудрявцев. А спиртного теперь в Риге — хоть залейся, даже в булочной кооперативный самогон; тем более что при новом порядке не пить   н е л ь з я, а то утром на работе притянут к ответу: почему т р е з в ы й? Может, ты ночью листовки печатал?

 

Но что же все-таки случилось (-ится)? По крайней мере три автора отвечают однозначно: перестройка закончилась   в о е н н ы м    п е р е в о р о т о м.

 

Елизавета Куциня: «Как ринулось это железо с разных сторон на Ригу, ну, думали, амбец пришел, туши свет, суши веники. Так ведь и стреляли-то чуть-чуть. Туда-сюда, комендант города, мол, товарищ Хабабуллин, прочим-де любить и жаловать».

 

У Михаила Веллера обреченные спорят — «кто виноват?»:

 

«Памятливый. У вас был шанс в конце восьмидесятых… И ведь вам поверили, поверили!..

Партбосс. Это такие горлопаны и экстремисты, как вы, все тогда погубили!.. А в результате эти гориллы (кивает на Генерала) подгребли все под себя!..

Генерал. Да если б не мы, вас бы всех на фонарях перевешали!..

Партбосс. А вы знаете, кто провоцировал все эти мятежи?.. Кто стоял за Гомельским бунтом — знаете?

Урод. Тридцать лет мутаций после Чернобыля — вот что и стояло».

 

Вот и у Кабакова персонажи беседуют об агонии общества:

 

«Извольте, мы начали лечение. Длительный, сложный курс терапии. А в девяносто втором (!) — метастаз: его превосходительство генерал Панаев. Это — верная смерть...»

А честно признаться, в нашем общественном сознании это почти уже о б щ е е   м е с т о1, в прессе — тема    ф е л ь е т о н а; у Л. Треера в «Московских новостях» некоему депутату снится, как матросы разгоняют съезд: «И вот сижу я в огромном кабинете с именным маузером на столе. А передо мной стоят удрученные граждане Абалкин Леонид, Шмелев Николай, Попов Гавриил и прочая контора… Вроде бы умные люди, а рыли подкоп под социализм».

 

Так п р о г н о з ы это или нет?

 

Примечательно недавнее признание фантаста Аркадия Стругацкого: раньше они с братом описывали общество, в котором им хотелось бы жить, а сейчас — общество, которого они   б о я т с я. «Боитесь или предвидите?» — переспрашивает интервьюер. «Ничего предвидеть нельзя». «Ну, просчитываете». «И тем более не просчитываем», — терпеливо объясняет А. Стругацкий. Думаю, что и другие автора ничего не «предвидят», а просто изображают то, чего боятся или д е л а ю т     в и д, что боятся. Говорю — делают вид, поскольку автора (и это сразу, подсознательно воспринимается в процессе чтения) ничего не соотносят самих себя и нас, ныне живущих с творимыми ими фантомами. Их персонажи — это какие-то «о н и» (н е м ы), в худшем случае истекающие, по выражению Блока, просто   к л ю к в е н н ы м   с о к о м. А кровь-то   у ж е  льется — настоящая…

 

И в то же время независимо от своих намерений автора как бы п р и у ч а ю т нас к мысли о «нежелательном варианте» (см. у Веллера: «Имели шанс при Столыпине — не вышло. При нэпе — не вышло. При Хрущеве — не вышло. При Горбачеве — не вышло»); но существует феномен обратной связи — с а м о о с у ще с т в л я ю щ и й с я прогноз их исхода косвенно влияет на результаты самих выборов, а если в условиях здоровой экономики предприниматели и потребители, поверив, что стране грозит инфляция, начнут действовать соответственно этой установке, инфляция и в самом деле неизбежна.

Я далек от мысли видеть в этом некую тягу к небытию во фрейдистском духе, и все-таки с самого начала в нашей перестройке ощутимо присутствовало какое-то мазохистское убеждение, что в с е    р а в н о у нас ничего хорошего получиться не может, какое-то странное «упование на неудачу, которая задним числом еще раз подтвердит проклятие, (будто бы) тяготеющее над страной. Эта зацикленность на неудаче, пока еще щекочущей нервы читателю ощущением сегодняшней (совершенно мнимой) безопасности, и вызывает мое неприятие.

 

Но, может быть, сама тема властно диктует писателям творческие установки, ориентирует на определенные образцы? (Напоминаю, у Кабакова это западный фильм-катастрофа, у Елизаветы Куцини — монологи Жванецкого, у Малягина — «чернобыльский» юмор, у Веллера — политический капустник для кукольного театра.) Можно ли на э т у тему писать и н а ч е? Можно. Я даже не предполагаю, я знаю, прочитав рассказ Л. Петрушевской «Новые Робинзоны (Хроника конца ХХ века)»2.

 

От кого и чего скрывается в деревенской глуши семья бывших горожан? Автор (и это примечательно) не называет главный источник опасности, оставляя простор читательскому воображению. Ясно только, что случилось нечто катастрофическое, небывалое, Старого мира больше нет (радио молчит), впору начинать новое летосчисление. Страшась таинственных «хозкоманд», бродящих в поисках продовольствия и женщин, семья вновь и вновь отходит на предусмотрительно подготовленные позиции, бросая плоды своего нелегкого труда; но что-то беззащитно обреченное есть в этих уходах и в самой интонации девушки, ведущей рассказ, — в новых враждебных условиях выживет скорее всего кто-то другой, неведомый, руководствующийся блатным правилом «умри ты сегодня, а я завтра». А отец и мать юной рассказчицы человечны и активно сострадательны — принимают в    с е м ь ю3 маленькую девочку, младенца. Старуху, хотя все это весьма осложняет их непрерывное отступление все дальше и дальше в леса.

 

У Петрушевской есть истинное сострадание, неподдельная сердечная тревога за человека, брошенного в конце столетия на произвол истории, ибо «оказалось также, что никакой труд и никакая предусмотрительность не спасут от   о б щ е й   д л я   в с е х    с у д ь б ы (разрядка моя. — А. В.)...». «Мы живем, ждем, — заканчивает рассказчица свой монолог, — и там, мы знаем, кто-то живет и ждет, пока мы взрастим наши зерна и вырастет хлеб, и картофель, и новые козлята, — вот тогда они и придут. И заберут все, в том числе и меня… Но нам до этого еще жить да жить». Зерна, козлята — тут (лично у меня) невольно возникают библейские ассоциации, восходящие к той книге Ветхого завета, что считается квинтэссенцией пессимизма, но плохо прочитана теми, кто запомнил из ее только «суету сует»; нет — «все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости» (Екклесиаст, 9, 10). У «робинзонов» в рассказе Петрушевской есть ружье, огород, собака и кошка, мудрая бабушка — «кладезь народной мудрости и знаний», есть мальчик и девочка «для продолжения человеческого рода», а главное — у них есть чистая вода, не срубленные леса, не зараженная земля; писательница не использует (в отличие от других «футурологов») вариант экологической катастрофы и   д а р и т   своим героям саму Природу, огромные холодные пространства некоего Нового света, на которых еще не поздно начать писать сызнова Книгу Бытия. И этот щедрый жест более убедителен, чем вся заполитизированная «футурология», не знающая надежды и     л ю б в и.

1  В журнале «Родина» (1989, № 12) А. Назимова и В. Шейнис прямо предрекают нам через «один-два неверных шага» правый переворот, «придет свежая диктатура с обновленными лозунгами (они уже мелькают) и крепкими зубами (их заботливо отращивают)».

2  «Новый мир», 1989, № 8.

3  Характерно, что у Кабакова Юрий Ильич и его жена б е з д е т н ы. Они могут думать только о самих себе. Нам, читателям, этого не дано. Петрушевская пишет о н а с.

 

Привязка к тегам Старая критика

Комментарии

Встертимся в раю
Когда я еще был литературным критиком, то напечатал (в № 9 "Нового мира" за 1993 год) совсем короткую рецензию; мне кажется, что ее небезынтересно перечитать и сегодня. Вячеслав Сухнев. Встретимся в ...
О драме и комедиях Николая Эрдмана
Некоторое время назад мне довелось участвовать в передаче Игоря Волгина "Игра в бисер". Говорили о "Самоубийце" Николая Эрдмана. В связи с этим мне захотелось найти и вывесить тут текст моей очен...
Атмосферное, 1991
В те баснословные докомпьютерные времена я много где печатался как критик. Даже некоторое время вел колонку в "Литературной газете". В отделе литературы тогда работал Игорь Золотусский. Вот одна из мо...
"На золотом крыльце сидели..."
Продолжаю инвентаризацию своих статей докомпьютерной эпохи. Вот из журнала "Дружба народов" (1988, № 7, стр. 256-258).                       &n...
Виталий Семин: Сопротивление
И снова продолжаю инвентаризацию своих статей и рецензий докомпьютерной эпохи.  Теперь - Виталий Семин (1927-1978), автор великих книг "Нагрудный знак OST" и "Плотина" (точнее, это одна книга). ...
Палиевский / Виноградов (1988)
Когда-то и я был литературным критиком, да. Вот в этой рецензии ("Октябрь", 1988, № 5, стр. 204-206) мне, нынешнему, любопытна именно интонация – такая снисходительно-покровительственна...
«Но жизнь...» (о книге Юрия Казакова)
Разбирая домашний архивный хлам, неожиданно наткнулся на свой машинописный текст о Казакове, вероятно 1987 (?) года. (Поскольку на машинке нельзя делать курсив, я тогда обильно использовал разрядку.) ...
Опыты занимательной футуро(эсхато)логии (1989)
Когда я был литературным критиком, то среди всякого прочего напечатал в «Новом мире» (1989, № 11) рецензию на три журнальные публикации Станислава Лема. Со странным чувством перечитываю этот текст. Ин...
О стихах Сергея Шервинского
Из цикла "Когда я был молодым и наглым критиком". Короткая рецензия на книгу С. Шервинского была напечатана в "Новом мире" (1985, № 2, стр. 267-268).   С. ШЕРВИНСКИЙ. Стихи разных лет. М. ...
О повести Константина Воробьева
Из цикла "Когда я был молодым критиком". Рецензия на повесть Константина Дмитриевича Воробьева (1919 - 1975) была напечатана в "Новом мире" ( 1989, № 3, стр. 245 - 249). На мой сегодняшний вкус реценз...