«Отчего душа так певуча…» О. Мандельштама: возможный пушкинский подтекст

Отчего душа так певуча
И так мало милых имен,
И мгновенный ритм — только случай,
Неожиданный Аквилон?
Он подымет облако пыли,
Зашумит бумажной листвой
И совсем не вернется — или
Он вернется совсем другой.
О, широкий ветер Орфея,
Ты уйдешь в морские края, —
И, несозданный мир лелея,
Я забыл ненужное «я».
Я блуждал в игрушечной чаще
И открыл лазоревый грот...
Неужели я настоящий
И действительно смерть придет?
1911

(1: 68) [1]

Это стихотворение Мандельштама было написано в 1911 году. Исследователи выявили различные подтексты этого произведения. О. Ронен указал на ницшеанские и антиницшеанские смыслы этого текста, связанные со сборником А. Белого «Арабески» [Ronen 1983: 72, 87, 188]. По мнению И. З. Сурат, «строка “Я блуждал в игрушечной чаще” не может восприниматься иначе как на фоне первых терцин “Божественной комедии” (“Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу…”, пер. М. Лозинского)» [Сурат 2009: 257].
В. Н. Топоров и Т. В. Цивьян полагают, что образы грота и Орфея восходят к стихотворению Нерваля «El Desdichando» [Топоров, Цивьян 1990: 420–441]. Среди подтекстов мандельштамовского стихотворения был отмечен также «Аквилон» Пушкина [Гаспаров 1995: 336]. Связи с Пушкиным значимы для всего творчества Мандельштама. По словам Г. Киршбаума, Пушкин входит в число тех авторов, «воображаемый “диалог” с которыми продолжался, делаясь все более интенсивным, на протяжении всей жизни поэта» [Киршбаум 2010: 86]. Как представляется, у стихотворения «Отчего душа так певуча…» есть и еще один пушкинский подтекст — набросок 1834 года:

Поэт идет. Открыты вежды,
Но он не видит никого,
А между тем за край одежды
С. 57

Тихонько дергают его.
Глупцы твердят: «он, верно, дремлет,
Куда, куда? Дорога здесь!»

Напрасный труд! Поэт не внемлет,
Идет, куда его влекут
Мечты [свободныя….]

*

Таков поэт! как Аквилон,
Что хочет, то уносит он:
Увядший лист иль прах площадный
Иль купол……..
И не спросясь ни у кого
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего [Пушкин 1882: 486–487].
Этот пушкинский отрывок впервые был опубликован в «Русском архиве», кн. I за 1882 г. Он был включен в раздел «Библиографические примечания» четвертого тома Собрания сочинений Пушкина под редакцией П. А. Ефремова, вышедшего в 1882 г. Позднее эти строки в несколько ином виде были введены издателями в повесть «Египетские ночи». Впервые это было сделано в издании: [Пушкин 1924] [2].
Текст первой импровизации начиная с этого издания приводится в соответствии с реконструкцией С. М. Бонди [См.: Муравьева 2012]. Первой импровизации нет в издании Исакова семьдесят шестого года, упоминаемом в «Шуме времени» (2: 355). Однако издание Ефремова было самым популярным на рубеже веков [3], и, по всей вероятности, оно было известно Мандельштаму.
В стихотворении «Отчего душа так певуча…», как и в наброске «Поэт идет. Открыты вежды…», прямо назван Аквилон, мандельштамовское облако пыли, вероятно, соответствует праху площадному у Пушкина, а пушкинский увядший лист оборачивается у Мандельштама бумажной листвой. Три совпадения в двух небольших по объему текстах (в каждом из них по шестнадцать строк) вряд ли можно счесть случайными.
Строка зашумит бумажной листвой вводит важную для Мандельштама тему единства искусства и природы (лист бумаги становится листом дерева [4]). Слияние двух значений слова (или даже двух омонимов?) — весьма характерный для поэта прием, ведь «Мандельштам… стремится не к точности и однозначности, а, напротив, к максимальной полисемии» [Генис]. Уместно вспомнить и о том, что поэт в эстетике Мандельштама «соавтор новой целостности, который помогает вселенной, опрометчиво разобранной позитивизмом на части, вновь соединиться в единое целое» [Там же]. Отметим здесь и черту «семантической поэтики», в которой гетерогенные элементы текста оказывались скреплены единым стержнем смысла [Левин и др. 1974]. Кроме того, в этой языковой игре можно увидеть «осознанное и подчеркнутое обращение языка на сам язык» [Там же]. Ведь в поэзии ак-
58

меистов использовалось такое слово, «в котором ничто не устоялось, где все было выведено из словарных и символических ассоциаций, все неопределенно… Слово как бы рождается заново и вольно выбрать себе нужное значение в зависимости от общего задания текста» [Там же].
Однако явственнее всего близость мандельштамовского стихотворения к пушкинскому наброску проявляется в тематике — в обоих текстах речь идет о силе и слабости поэта.
Нам уже приходилось говорить, что в поэзии Мандельштама мощь и ничтожество поэта слиты воедино [Еськова 1999: 21]. По словам Д. М. Сегала, «поэт у Мандельштама не только не активен, он — воплощение пассивности» [Сегал 1998: 105]. И в интересующем нас стихотворении исследователь видит воспоминание как бы о первой, детской ипостаси поэтического «я» у Мандельштама, о чем свидетельствует хотя бы слово игрушечный [Там же]. В самом деле, здесь поэт скорее слаб, чем силен. Он не утверждает собственного бессмертия, а лишь сомневается в возможности смерти. Стихотворение заканчивается не проклятиями толпе, а робким вопросом. И собственное «я» лирического героя оказывается ненужным перед могуществом Аквилона, перед силой, охватывающей Орфея.
У Пушкина слабость и робость поэта существуют лишь для профанов, толпы, черни. У Мандельштама беспомощность и ничтожность поэта не увидены со стороны, глазами толпы, а пережиты, прочувствованы им самим. В стихотворении «Отчего душа так певуча…» нет стороннего наблюдателя, вообще нет упоминания черни. О ней пойдет речь в статье «О собеседнике» (1913), в которой Мандельштам цитирует стихотворение Пушкина «Поэт и толпа»: «Чем же провинилась эта очень деликатная и проникнутая лучшими намерениями “чернь” перед поэтом? Когда чернь оправдывается, с языка ее слетает одно неосторожное выражение: оно-то переполняет чашу терпения поэта и распаляет его ненависть:
А мы послушаем тебя —
вот это бестактное выражение. Тупая пошлость этих, казалось бы, безобидных слов очевидна. Недаром поэт именно здесь, негодуя, перебивает чернь... Отвратителен вид руки, протянутой за подаянием, и ухо, которое насторожилось, чтобы слушать, может расположить к вдохновению кого угодно — оратора, трибуна, литератора — только не поэта...» (1: 187). Возможно также, что упоминание о расширенных, ни на что не устремленных, пустых зрачках безумца (1: 182) в начале этой статьи отсылает к началу пушкинского наброска — «…открыты вежды / Но он не видит ничего».
В стихотворении «Отчего душа так певуча…» сила и свобода поэта воплощены в Аквилоне, ветре Орфея, — действия ветра не подвластны никому из людей. Он волен вернуться из морских краев. О мотиве вечного возвращения у Мандельштама см., в частности: [Левин и др. 1974].
59


Отметим, что Д. М. Сегал считает позицию поэта у раннего Мандельштама противоположной позиции импровизатора из «Египетских ночей», поскольку мандельштамовский герой не обладает способностью к бесстрастию [Сегал 1998: 80]. Нам же роли поэтов в двух художественных мирах представляются во многом близкими — поэт могуществен благодаря силе гения и ничтожен в обыденной жизни, см.: [Еськова 1999: 21]. Но во всяком случае тема «поэт и его место в мире» затронута в обоих анализируемых текстах.
Итак, переклички между двумя стихотворениями заметны не только на лексико-семантическом, но и на тематическом уровне. И потому можно считать, что набросок первой импровизации из «Египетских ночей» входит в число подтекстов мандельштамовского стихотворения.


Примечания
[1] Цитаты из произведений Мандельштама приводятся по изданию: [Мандельштам 1993—1997]. В скобках указываются том и страница.


[2] Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он —
Орлу подобно, он летает
И, не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего> [Пушкин 1948: 269].
[3] Благодарю сотрудника ИРЛИ Е. О. Ларионову за предоставленные сведения.
[4] О растительной образности у Мандельштама и образе слова как дерева см.: [Сун Юн 2008: 123—156].

Литература

Гаспаров М. Л. Поэт и культура (три поэтики Осипа Мандельштама) // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. — М., 1995. С. 327—371.
Геннис А. Метаболизм поэзии. Мандельштам и органическая эстетика URL: http://www.ipmce.su/~tsvet/WIN/silverage/mandelshtam/genismetabol.html
Еськова А. Д. «Пока не требует поэта…»: сила и слабость художника в лирике О. Мандельштама // Мат-лы XXVIII Межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов. Вып. 18. Стилистика художественной речи. — СПб., 1999. С. 18—21.
Киршбаум Г. «Валгаллы белое вино…». Немецкая тема в поэзии О. Мандельштама. — М., 2010.
Левин Ю. И. Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. 1974. № 7/8. North-Holland — Amsterdam. P. 47—82. URL: http://novruslit.ru/library/?p=13
Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. — М., 1993—1997.
Муравьева О. С. «Египетские ночи» // Пушкинская энциклопедия. Вып. 2. Произведения. — СПб., 2012.
60


Пушкин А. Сочинения. — Л., 1924.
Пушкин А. С. Египетские ночи // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1959. Т. 8, кн. 1. Романы и повести. Путешествия. —1948.
Сегал Д. Осип Мандельштам: история и поэтика. Ч. I. Кн. 1–2 // Slavica Hierosolymitana. Vol. VIII–IX. Berkley — Jerusalem, 1998.
Сочинения А. С. Пушкина. Издание осьмое. Исправленное и дополненное, под редакцией П. А. Ефремова. Том четвертый. — М., 1882.
Сун Юн Пак. Органическая поэтика Осипа Мандельштама. — СПб., 2008.
Сурат И. З. Мандельштам и Пушкин. — СПб., 2009.
Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Нервалианский слой у Ахматовой и Мандельштама (об одном подтексте акмеизма) // Ново-Басманная, 19. — М., 1990.
Ronen O. An approach to Mandeľštam. — Jerusalem, 1983.
61

Лейдермановские чтения. Движение времени и законы жанра: мат-лы научно-практич. конференции словесников. Екатеринбург, 4 апреля 2014 г. ∕ ФГБО ВПОУ «Урал гос. пед. ун-т» — Екатеринбург, 2014. С. 57—61.