Памяти Евгения Евтушенко

Евгений Евтушенко... Судьба несколько раз сводила нас в Филадельфии и Нью-Йорке. Впервые я увидела его «живьём» на  вечере в Филадельфии в 1990-м году. Это был мой первый год в Штатах, и ощущение марсианских хроник только усилилось известием о том, что к нам едет Евтушенко. Могла ли я помечтать о том, чтобы попасть на его вечер, будучи в Одессе!

Зал был в полном смысле загипнотизирован его аурой, его дивной энергетикой, из которой рождалась его манера чтения. Он сначала словно зажигался изнутри, наливался светом, и колебания этого внутреннего накала захватывали зал прежде, чем он произносил что-то. Первое слово буквально взрывало пространство. А потом всё - образы, ритмы, звук его голоса, мы - сливалось в единую вселенную, перемешивалось, страдало, восходило. И только он имел власть прервать эту соборность. Я ушла совершенно ошеломлённая, не в состоянии даже подойти и поблагодарить, как это делали почти все.

А на следующий день зазвонил телефон и голос сказал:
- Здравствуйте, это Евгений Евтушенко. Могу ли я поговорить с Верой Зубаревой?
Оказалось, что устроитель вечера передал ему вырезку из моей публикации в журнале "Смена" с предисловием Беллы Ахмадулиной.

— Что вы здесь делаете? Ваше место в России, - сказал мне тогда он.

Разговор был серьёзный, сложный, трудный для меня, совсем не такой, как с Ахмадулиной, сказавшей мне слова успокоения на прощание. Он породил во мне смятение, беспокойство, погрузил в какое-то чуждое моему духу поле — тревожное, пасмурное. В нём, правда, я задержалась ненадолго. Моя природа быстро выталкивает меня на поверхность при погружении тела в невзгоды.

А Евтушенко был добр ко мне. Спустя год он номинировал меня на Поэта года в Пушкинском обществе в Нью-Йорке, куда я и приехала, и сидела с ним рядом, и читала стихи со сцены, а он мне аплодировал...

А ещё спустя год его пригласили читать курс лекций в аспирантуру Пенсильванского университета, где я училась, и я была свидетелем того, как завороженно слушали его американские аспиранты. Слушали, практически ничего не понимая. Он пел свои лекции, и маленькая аудитория вдруг раздувалась, как дирижабль, и все мы плыли, подчиняясь волнам его речитатива. Это было абсолютно нетрадиционное чтение лекций. Никто никогда ничего подобного не слышал в стенах американского университета. Лекции, которые нельзя было законспектировать, по которым невозможно было задать вопросов, и уж тем более сдавать экзамен. Зато можно было в полной мере ощутить и соприкоснуться с неимеющим себе аналога в мировой литературе явлением русской поэзии и русского поэта.

Светлая память!