Памяти Кирилла Ивановича Никонова

11 октября, в мой день рождения, умер Кирилл Иванович Никонов, много лет преподававший религиоведение в МГУ.

Этот текст -- не некролог Кириллу Ивановичу. О нем пусть скажут его коллеги. Этот текст просто небольшое лирическое воспоминание, мемуар.

Когда, в 1996 году, я подавала документы на философский факультет, я почему-то подала их на религиоведение. Я выросла в атеистической семье и никакого специального интереса к религии никогда не испытывала. Может быть, в глубине души я считала, что у меня немного шансов поступить на философский, а религиоведением должны интересоваться мало. Как бы то ни было, мой расчет был ошибочным, -- в тот год, первый год набора на религиоведение как отделение, именно на религиоведение конкурс был выше, чем на философское отделение философского факультета.

Курсы мне предсказуемо не понравились, и через полгода я перевелась на философское отделение. Хотя группа по религиоведению была прекрасна. Но я уже знала, что мне интересно заниматься "историей зарубежной философии".  И, хотя европейская мысль всегда присутствовала в моих путешествиях как нечто, всегда сопровождавшее, факультет видел меня всякой -- то увлекшейся не на шутку буддизмом, то ударившейся в православие. В смысле практического интереса к религиям я была на философском факультете неоригинальна. Стены знавывали самопровозглашенных суфиев, молодых будущих монастырских послушников и послушниц (хотя, кажется, в монахи никто из однокурсников не постригся, как никто не принял и сана, -- но может быть, меня поправят), и представителей нью эйдж всякого рода.

Часть этого интереса, как мне думается, была вдохновлена профессором Никоновым. Не знаю, согласился ли бы он с этим, -- скорее всего, нет. Сам он был атеистом и свой атеизм пронес сквозь все постперестроечные искушения. В учебниках, по которым я училась, мелькало что-то от времени процветания кафедр научного атеизма -- в них жили отдельно история религии и история свободомыслия, как если бы свободомыслие было возможно исключительно вне теологических пут, что на уровне жесткого мировоззренческого разделения понятно, но по сути, разумеется, не совсем верно. Или, по меньшей мере, спорно...

Одним из методов Кирилла Ивановича было задавать студентам учить наизусть определенные пассажи из Библии, первую суру Корана, и, кажется, что-то из Дхаммапады. Магическая красота и непрозрачность этих текстов способна гипнотизировать, как мы имеем год от года несчастную возможность убеждаться.

Кирилл Иванович был прекрасным лектором. Он был страстным лектором. Его обожали и побаивались. Страшно было ударить в грязь лицом перед ним.

Пара случайных воспоминаний.

Однажды, выходя из кабинета, Кирилл Иванович, в плаще песчаного цвета, с сумкой через плечо и с зонтиком, отвечал другому профессору:

-- Из каких советских запасников вы это вытащили?

В другой раз, на предложение студента сдать письменную работу по случаю пропущенной презентации в классе, Кирилл Иванович мягко возразил:

-- Нет, спасибо. Понимаете, я на эту тему многое уже читал.

Семинар начинался с проверки присутствующих. Это был ритуал. Имена назывались торжественно. Никакой спешки. Это было не отбывание номера, а уже начало чего-то. Некоего священнодействования. Может быть, он нас вводил таким образом в некий транс, перенастраивал ритм, выравнивал сбитое беготней и мельтешением дыхание. Я уже знала, что, если когда-нибудь буду преподавать, то перейму прием, -- другие приемы слишком сложны, но этот вполне посилен. И недавно, когда я отвлеклась и не провела переклички, мои американские студенты мне сказали: "А как же наш ритуал?" Благодаря Кириллу Ивановичу, я к концу сентября знала почти все их имена.

На столе у Кирилла Ивановича стоял неизменный термос -- полагаю, с чаем. Из термоса Кирилл Иванович пил тоже медленно и торжественно. Он откручивал крышку, отпивал глоток, и закручивал крышку. (Надо б усвоить и это!)

Лекции были спектаклями. Про Игнатия Лойолу он рассказывал так, как если бы знал его лично. В каком-то смысле, так оно и было.

Когда, через несколько лет после выпуска, я явилась к Кириллу Ивановичу с намерением взять у него интервью для "Московских новостей", газеты, в отделе "Общество" которой я тогда работала -- поговорить о религии в современном мире, образовании, политике, -- Кирилл Иванович мне, к моему удивлению, отказал. Он сказал, что это позиция кафедры -- никаких интервью по текущим вопросам не давать и политические события не комментировать. (Излишне говорить, что он был одним из немногих, кто на самом деле не общался с журналистами.)

Когда я поступала в аспирантуру философского факультета, я уже договорилась с Кириллом Ивановичем приходить к нему на семинары и их записывать на видеокамеру. Купила треножник...

К сожалению, этому не суждено было состояться. Одновременно с поступлением в аспирантуру я вышла замуж, и вскоре забеременела. Беременность была подарком и исполнением желаний, но протекала тяжело, и я мало кому о ней сообщала, из нежелания впоследствии, если она закончится выкидышем, выслушивать сочувствия. Не сказала я ничего и Кириллу Ивановичу. Просто сказала, что плохо себя чувствую, без подробностей. Через год я встретила Кирилла Ивановича на факультете, держа юного Севу на руках.

-- Кирилл Иванович, вот причина моего внезапного исчезновения.

-- О, это -- высочайшая причина! -- ответил Кирилл Иванович.

Все равно, конечно, я чувствую себя виноватой, что не смогла выполнить тот проект... Ничего я не записала... Кто-нибудь его записывал? На диктофон, видео? Фотографий в сети раз два и обчелся.

А первую суру Корана я до сих пор помню наизусть, хвала Аллаху, Господу Миров.

Если наш мир создан неким преблагим божеством, вероятность чего всегда сохраняется, не взирая на всю абсурдность этого предположения, оно приветствовало бессмертную душу Кирилла Ивановича, как дорогую подругу.

Ох не знаю, понравилось бы ли Кириллу Ивановичу, что я написала. Простите, Кирилл Иванович.

И в сияньи земных отражений
Мне все грезятся — ночью и днем —
Проходящие смутные тени,
Озаренные тусклым огнем.