Последнее дело Холмса

Из мультмедийного проекта «Такая английская история» 

Королева Виктория (годы правления 1837 – 1901, г.р. – 1819) 

ГЛАВА 1.

  Шерлок Холмс взял с камина пузырек и вынул из аккуратного сафьянового несессера шприц для подкожных инъекций. 

  Нервными длинными белыми пальцами он закрепил в шприце иглу и завернул манжет левого рукава. Несколько времени, но недолго, он смотрел на свою мускулистую руку, испещренную бесчисленными точками прошлых инъекций. Потом вонзил острие и, откинувшись на спинку плюшевого кресла, глубоко и удовлетворенно вздохнул. 

 Три раза в день в течение многих месяцев я был свидетелем одной и той же сцены, но не мог к ней привыкнуть. 

  – Что сегодня? – спросил я, чтобы хоть как-то излить досаду, – Морфий или кокаин? 

  – Кокаин, – ответил он, – Семипроцентный.  Хотите попробовать? 

  Провокация его была столь очевидна и насмешлива, а раздражение вредной привычкой друга достигло во мне столь высокого порога, что я вдруг, неожиданно для самого себя, подошел к Холмсу, закатал рукав рубашки и протянул ему руку. 

  – Колите! 

  Пожалуй, это был первый случай за все время нашего долгого знакомства, когда я увидел его удивленным. 

  – Доктор, – посмотрел он на меня, прищурив глаза, – Когда я утверждал, что наркотики стимулируют умственную деятельность и проясняют сознание, вы спорили со мной и заявляли, что это губительный процесс, ведущий к перерождению нервных клеток. Вы предупреждали, что принимающему искусственные стимуляторы грозит слабоумие. Так что же, вы передумали? 

  – Колите! – с отчаянной решимостью повторил я, – Ваш мозг бунтует против безделья, вы ненавидите унылое, однообразное течение жизни между вашими расследованиями! Тогда и я буду бороться со скукой таким ужасным методом. Я не могу наблюдать в ясном уме, как вы сознательно губите свой уникальный дар. 

  Я думал, это остановит его. Но, покачав головой и улыбнувшись, Холмс взял в руки шприц. 

  – Мой дорогой Уотсон, я сделаю это только ради нашей дружбы и только один единственный раз. И с одной лишь целью: дабы вам стало понятнее то альтернативное состояние сознания, которое я выбираю для себя, когда мир становится сер и невыносим, и чтобы вы вместе со мной увидели иной мир, – тот, в какой попадает человек, лишенный возможности применить свой мозг к строгой и беспристрастной действительности.  

  Сказав это, он поднял шприц иглой вверх, выпустил в потолок маленький фонтанчик ужасного вещества, а затем безжалостно всадил иглу мне в руку. 

  – Всего лишь пол–кубика, – напутствовал он с улыбкой переходящую в меня жидкость. 

  После процедуры, я вытер ранку проспиртованной ватой, а затем в большом волнении отошел к камину, на котором стояла принесенная мною с завтрака початая бутылка кларета. Я налил себе стакан и сделал несколько больших глотков. 

  – Пожалуй, вы правы, и вам следует быть осторожней с наркотиками, – не оборачиваясь, заметил с кресла Холмс, –  Вы сразу же идете на бесконтрольное повышение. 

  –  Не вы ли сами предложили… – задиристо начал я, почувствовав в себя неожиданно появившуюся уверенность и бодрость, – но тут в дверь громко постучали, и в комнату вошла хозяйка, неся на медном подносе визитную карточку. Вид у пожилой женщины был озадаченный, как будто ей только что пришлось увидеть нечто необычное. 

  – Вас спрашивает молодая девушка, – обратилась она к моему другу. 

  – Мисс Дрина? – спросил тот, разглядывая карточку, – Хм, это имя мне незнакомо. Пригласите ее войти, миссис Хадсон. 

  Хозяйка кивнула, но осталась стоять на месте. 

  – Что-нибудь еще? 

  – Видите ли, мистер Холмс, я должна вам сказать… – хозяйка оглянулась на дверь и заговорщицки понизила голос, – Мисс Дрина… Она выглядит совсем маленькой девочкой... Но при этом разговаривает, как взрослая! Когда я увидела ее на пороге, я подумала, что ребенок потерялся в большом городе и позвонил в первую попавшуюся дверь.  Я уже хотела звать полицейского!.. Но девочка вдруг заговорила со мной, совсем как взрослая дама, она сказала мне, что хочет видеть вас. Я не знала, что и думать! На свете есть карлики, но, ей-Богу, мистер Холмс, она не выглядит, как карлица!.. 

  От охватившего ее волнения Миссис Хадсон прикрыла рот рукой. 

  – Попросите мисс Дрину подняться к нам, – спокойно повторил Холмс и затем добавил, повернувшись ко мне: 

   – Когда-то я написал довольно объемное исследование о том, как отличить карликов, выдающих себя за детей от детей, выдающих себя за карликов. Уверен, что мы быстро разберемся. 

  Несмотря на это сказанное Холмсом «мы», я собирался уйти, чтобы не мешать ему, и сделал было шаг вслед за хозяйкой. 

  – Я хочу, чтобы вы остались, доктор, – немедленно остановил он меня. 

  Счастливо вздохнув, я занял место поближе к камину (и к бутылке с кларетом).  Холмс, убедившись, что я никуда не ушел, откинулся в кресле и в ожидании прихода мисс Дрины стал набивать табаком свою любимую эпиковую трубку. 

ГЛАВА 2. 

  Мисс Дрина вошла в комнату легким, уверенным шагом, держась спокойно и непринужденно. 

  Сначала я вовсе не увидел ее (кокаин рассеивает внимание), а когда посмотрел ниже, рот мой сам собой открылся, и, ища поддержки, я послал беспомощный взгляд Холмсу. К моему большому удивлению, друг мой, в отличие от меня, вовсе не казался видом гостьи обескураженным. Встав с кресла, он вежливо приветствовал ее, лишь посмотрев на нее несколько пристальнее обычного своими голубыми глазами. 

  Миссис Хадсон была права. Перед нами был ребенок. На вид девочке можно было дать не больше одиннадцати лет. Ни присущих карликам взрослых пропорций головы, черт лица и тела, ни серьезного выражения глаз, ни морщин и отеков кожи, обычно выдающих возраст, не было и в помине. Мисс Дрина казалась обычной девочкой, с детской припухлостью лица, с большими чистыми глазами и кудряшками на голове: 

   Я постарался, как мог привлечь внимание Холмса, но он, не оборачиваясь, сделал мне быстрый останавливающий жест рукой.

 – Добро пожаловать, мисс Дрина, – указал он маленькой гостье на стоящее возле низкого столика свободное кресло, – Устраивайтесь поудобнее и расскажите мне скорее, чем я могу быть вам полезен.

 Ничуть не смущаясь, девочка забралась в кресло, словно пробуя его, поболтала на нем ногами, потом приняла серьезный вид и обратилась к Холмсу со следующей речью:  

 – Я пришла именно к вам, мистер Холмс, не только потому, что много слышала о вас и слышала о том, что вы помогли раскрыть многие сложные и порой, как казалось, безнадежные дела. Не потому даже, что вы слывете далеко за пределами круга ваших профессиональных интересов честным и порядочным человеком... Но потому, что вы некоторым образом в умах большинства людей на планете символизируете эпоху. Мою эпоху. 

  Холмс в вежливом недоумении поднял брови. 

  – Я очень ценю ваше мнение о моей скромной персоне, Мисс Дрина, – он сделал паузу и, только теперь, наконец, мельком и, как мне показалось, разделяя мое сомнение, взглянул на меня, – Но… мне кажется, вы несколько преувеличиваете мою популярность среди людей на нашей планете, как бы ни была она, то есть эта планета, мала… Не могли бы вы уточнить нам суть дела, по которому пришли? 

  – Посмотрите на меня, я не кажусь вам знакомой? 

  – Извините меня, – вступил я в разговор довольно бесцеремонно, чувствуя, что бурлящий в моих венах кокаин усилил до необычайности присущее мне и обычно чувство справедливости и породил во мне страстное желание защитить этого потерянного и наверняка находящегося в какой-то запутавшей его самого игре ребенка, – Я друг мистера Холмса. Если вы позволите, мне надо срочно сказать ему несколько слов наедине... 

  Холмс вопросительно посмотрел на меня, – затем, поняв, что я настроен решительно, встал с кресла и подошел к камину. 

  – Ее немедленно надо отправить в полицию и дать объявление в газеты! – прошептал я ему на ухо, прикрывая рот рукой, – Мало того, что вы настояли на том, чтобы сделать из меня наркомана, теперь вы собираетесь еще приобщить меня к делу о похищении малолетних! 

  – О последнем не беспокойтесь, – тихо отвечал мне Холмс, – Она не ребенок.  

  – Не ребенок? – я в удивлении поднял брови, - Я знаю триста двадцать четыре способа отличить ребенка от взрослого, – заверил меня Холмс, – Все триста двадцать четыре способа говорят мне, что эта дама давно выросла и ее настоящий возраст много больше того, который выдает ее внешность. 

  – Как это возможно?! – воскликнул я. 

  – Мне самому еще не до конца все ясно, – кивнул он, – Но взгляните на ее платье – оно очень редкое. Это голубой китайский сафьян, ручная строчка времени Георга IV и Вильгельма IV. Тогда промышленное производство гуртовой одежды еще не было налажено, все наряды для детей изготавливались вручную. Как вы знаете, я когда-то написал объемный труд о детской моде в разные эпохи. Платье на нашей гостье не выглядит ни старым, ни поношенным, оно абсолютно новое… Но не беспокойтесь, мой друг, мы все скоро поймем. 

  Потрепав меня по плечу, Холмс вернулся в кресло. 

  Перед лицом загадки, которая пока не давалась даже моему другу, мне оставалось только одно – налить себе еще кларета, что я и сделал немедленно. 

  В следующий момент случилось нечто неожиданное настолько, что кларет сам собой фонтаном брызнул из моего рта… 

  – Я – королева Виктория, – величественно произнесла девочка. 

  Пока я, бормоча извинения, вытирался платком, Холмс, ничуть, казалось не удивленный, живо реагировал на сказанное. 

  – Я предполагал именно это с самого начала, – бодро заявил он гостье, –  Но я никогда не спешу с окончательными выводами. 

  Остатки кларета в бутылке успешно перекочевали в стакан и были выпиты мной одним глотком. 

  – Я надеюсь, – продолжил тем временем Холмс, – Что, прежде чем мы заговорим о вашем деле, вы объясните нам с мистером Уотсоном, – каким образом вы оказались в моем кабинете в образе маленькой девочки, в то время, как вам сейчас, если я не ошибаюсь, семьдесят лет, вы королева сотен миллионов подданных и половины территорий на земном шаре. Помимо вашего молодого вида, вызывает также удивление, что вы оказались у меня в гостях без предупреждения и без сопровождающей вас свиты...   

  Я ясно видел, что дело оживило Холмса – он то и дело потирал руки под журнальным столиком, глаза у него блестели. 

  – Мистер Холмс, – с достоинством отвечала ему девочка, – Я ценю вашу выдержку, и ваш холодный, рациональный подход к делу. Я надеюсь, этот подход, как и выдержка, не покинут вас, когда вы подойдете к окну и выгляните на улицу. 

  – Вы ожидаете, что я увижу там некую иную картину, чем обычный для осеннего Лондона желтый туман, смешанный с дымом каминов, и удивлюсь от вида какого–нибудь дремлющего на сырых козлах у подъезда старого извозчика? 

  – Отодвиньте портьеру и посмотрите, – твердо и повелительно повторила мисс Дрина. 

  Пожав плечами, Холмс поднялся с кресла, прошел к окну и отодвинул рукой штору. 

  Пожалуй, этому дню было суждено войти в историю. Второй раз за час лицо Холмса вытянулось от удивления. 

  Сгорая от любопытства, я сам быстро подошел к окну, встал рядом с Холмсом и поглядел на улицу, ожидая увидеть за окном привычную картину оживленной Бейкер стрит:

Каково же было мое удивление, когда я увидел нечто совершенно мне незнакомое… 

  В одно мгновение я оказался в фантастическом романе: по непривычно гладкой, покрытой каким–то очень твердым материалом улице с жужжанием и гудением мчались разноцветные железные повозки. Повозки эти не имели с первого взгляда никаких видимых движителей, ибо ни одно тягловое животное не было в них впряжено. Очевидно, агрегаты приводились в движение спрятанными в их недрах механизмами. Выглядели повозки, как вагоны рассыпавшегося в пути поезда, и ехали по гладкому полю без рельс во всех направлениях. 

  Здания же, какие я увидел в окно, были похожи на футуристические картоны, которые я имел возможность видеть на недавно проходившей в Париже Всемирной Выставке (той самой, в честь которой французы окончательно испортили облик своей столицы уродливой железной башней). 

  Но удивительнее всего были столпившиеся перед окнами нашего дома люди: 

   К тому времени мой мозг и чувства еще не вполне остыли после афганской кампании.  Увидев, столько дикарей, направляющих на меня странные по форме пистолеты, я инстинктивно присел, спрятавшись за подоконник, и с силой потянул Холмса вниз за собой. 

  – Где у вас револьвер? 

  – Успокойтесь, Уотсон, – Холмс освободил свою руку от моей хватки, – Я кажется, понимаю в чем дело. 

  Лицо его было бледно, но в остальном он оставался верен себе и не выдавал волнения, которое, наверняка, охватило и его тоже. 

– Взгляните, – указал он мне пальцем на проходившую мимо окон и оживленно жестикулирующую фигуру. 

   Голова моя закружилась.

  – О, боже, негр-полицейский! И вы говорите мне, что понимаете, в чем тут дело?!

   Словно придя к какому-то выводу, Холмс уверенно кивнул. 

  – Все это совсем несложно. Мой поставщик по случайности продал мне не семи, а одиннадцатипроцентный кокаин, в этим все дело.  Препарат этот обычно прописывают людям, умирающим от бешенства. Теперь на некоторое время мы с вами обречены видеть кошмары. 

  Он задвинул штору. 

  – Но как нам после этого относится к мисс Дрине? – прошептал я в ужасе, оглядываясь на девочку и прикрывая рот рукой. 

  – Будем вести себя с ней предельно корректно, – отвечал мне гений дедуктивного метода, – Когда-то я изучал нюансы воздействия опиатов на восприятие наркоманами реальности. Есть двести тридцать восемь различных форм галлюцинаций, вызываемых подкожными инъекциями маковой сыворотки. Наиболее распространенный из них – наложение галлюцинаторных искажений на реальный объект. То есть, в данном случае, в лице мисс Дрины мы имеем дело с настоящим человеком и ее настоящей историей, но обе в нашем восприятии подвергаются сильнейшим искажениям. 

 – Но ведь и миссис Хадсон увидела в гостье ребенка! – воскликнул я. 

  На это Холмс только усмехнулся. 

  – Это усложняет задачу, а, значит, делает ее интереснее. Принесите из буфета еще бутылку кларета и плесните полстакана мне тоже. Одна из интереснейших закономерностей воздействия опиатов на восприятие реальности, которую я открыл, было утроение абсурдности событий в альтернативной реальности при удвоении дозы наркотического вещества в реальности настоящей. 

  – Откуда вы знаете, что мы пьем кларет в настоящей реальности? – задиристо начал я, но Холмс уже подсаживался обратно к мисс Дрине. 

  – В свете того, что мы увидели в окне, – услышал я его спокойный голос, – Мысль о том, что вы королева Виктория, становится более правдоподобной. Могли бы мы теперь перейти к существу вашего дела? 

  Девочка серьезно кивнула, и продолжила ранее начатую мысль: 

  – В умах многих людей вы считаетесь символом эпохи моего правления, ее венцом. Ваш отточенный до невероятной степени разум, наблюдательность и рациональное мышление воплотили собой то, что являлось внутренней пружиной успеха моей империи. Ценностями эпохи были чувство долга, пунктуальность, выдержка и основанный на христианской морали порядок… 

  Она на миг замолчала, пережидая, пока я поставлю перед Холмсом бокал с вином. 

  В тот момент я чувствовал сильнейшее смущение: гостье я вино не предлагал в виду ее юного вида, и в то же время предлагать ей как ребенку сок или лимонад, мне показалось бестактным… 

  – Не беспокойтесь, – прочитала она мою мысль, – Там, где я сейчас нахожусь, мы ничего не едим и не пьем. 

  Я кивнул на это, как на что-то само собой разумеющееся. Холмс, однако, улавливал малейшие нюансы смыслов. 

  – Вы сказали, «ценностями эпохи были», – обратился он к ней, – Отчего же «были», если вы и до сих пор (пусть вы обычно представляетесь людям немного старше) здравствуете на троне? 

  Мисс Дрина усмехнулась. 

  – Мистер Холмс, вы плохо себе представляете, что происходит. Вы, мистер Ватсон и ваша хозяйка миссис Хадсон безвыходно пребываете в этой квартире по адресу 221 Б, Бейкер стрит вот уже сто лет, с того самого времени, как сэр Артур Конан Дойл написал о вас свой последний рассказ в 1914 году.  Все это время вы даже не выглядывали в окно! 

  На сказанное мисс Дриной Шерлок Холмс не повел и бровью, и только прозрачно улыбнулся ей. 

    В наступившем молчании кто-то должен был задать вопрос, и я решил, что это буду я: 

  – Кто такой этот сэр Артур Конан Дойл? 

  Девочка пренебрежительно махнула пухлой ручкой: 

  – Он был писатель и придумал вас. Я жила на самом деле, но меня теперь нет. У вас же передо мной есть огромное преимущество – вас никогда и не было. Вы просто выдуманы. И значит вы – вечны. 

  – Позвольте осведомится, как это «нас не было»? – язвительно спросил я, покачивая в руке бокал с кларетом. 

  – Вас не было, и нет, – повторила мисс Дрина, – Вы придуманные литературные персонажи. Эти черные жители колоний, которых вы видели под окнами, - туристы. Они фотографировали ваш музей-квартиру, где вы никогда не жили. Они фотографировали ее как достопримечательность. Вы известны на весь мир. 

  – Мы всемирно известны, но нас нет! – запыхтел я, – Я полагаю… Если вы не возражаете… 

  Мне хотелось сказать что-то аргументированное и холодно-рациональное, но кокаин и кларет никак не позволяли сделать это. Заметив мои потуги, Холмс пришел мне на помощь: 

  – Вы говорите, что мы живем в квартире, в которой никогда не жили? Это замечательный пример абсурдной логики. О ней я в свое время написал большой трактат. Знание абсурдной логики помогает отделить правду от лжи в показаниях подозреваемых, имеющих проблемы с ориентацией в реальности. 

  Он помедлил, отпил из бокала вино, посмаковал его секунду во рту, затем продолжил: 

  – Но вернемся к вашему делу, мисс Дрина. Вы говорили о ценностях… 

  – Да, да, – кивнула она, – Ценности моей эпохи оказались утеряны. Более того, утеряна сама эпоха. Огромный выстроенный на песке замок смыт волною времени. Как это получилось? Почему? Я не могу спокойно глядеть на это оттуда, где я сейчас нахожусь. И я пришла к вам как к символам своей эпохи, чтобы вы помогли мне ответить на эти вопросы. Чтобы попросить вас разыскать в современном мире те ценности, которым я посвятила всю жизнь, и которые теперь куда-то пропали. 

  – Я понимаю вас, – сказал Холмс и кивнул на окно, – Сложно совместить негра-полицейского, чувство имперского долга и христианские заветы. 

  Он закинул нога на ногу, и хотел еще что-то спросить у мисс Дрины, но в этот момент мысль банальная и простая, как это бывает у людей, находящихся под воздействием стимуляторов, показалась мне особенно острой, и я вновь бесцеремонно вмешался в разговор, чтобы немедленно эту мысль высказать: 

  – Как же мы сможем вам помочь, мисс Дрина, если вы утверждаете, что мы просидели в своей квартире сто лет, не выходя из нее и даже не выглядывая в окно, и стало быть не знаем ничего из того, что случилось за это время в Англии и в мире? 

  Прежде, чем она собралась с ответом, включился уникальный аналитический алгоритм в голове моего друга: 

  – Все гораздо проще, чем вы думаете, Ватсон, – обратился он ко мне, – Если вы считаете, что для анализа ситуации нам всегда нужен максимальный объем информации, то вы ошибаетесь.  В одном моем труде на эту тему (под названием «Чем меньше, тем лучше»), я убедительно доказал, что во многих случаях избыток информации вредит, а не помогает распутать дело. Более того, есть такие загадки, вероятность разгадки которых обратно пропорциональна объему точной информации об обстоятельствах и составляющих элементах загадки. Первопричина многих потерь коренится не в похитителях и недоброжелателях, но в изначальном присущем владельцу или потерянной вещи качестве. 

  Он повернулся к мисс Дрине: 

  – Именно это качество нам предстоит установить в вас и в вашей эпохе, чтобы помочь вам отыскать ваши утерянные ценности. И для этого мне нужно будет сперва задать вам несколько вопросов…  

ГЛАВА 3. 

  – К концу 1820-х годов я была единственным выжившим законным потомком Георга III во втором колене, – начала мисс Дрина свой рассказ, – Я была внучкой короля-долгожителя, дочерью его сына Эдварда, герцога Кентского. 

  – Вас, должно быть, сильно не любили в детстве, – доброжелательно улыбнулся ей Холмс. 

  – Да, – удивленно подтвердила мисс Дрина. 

  – Не холодно вам было стоять часами со связанными руками в одном платье на лестнице? И не слишком ли вы сами подливали масла в огонь своим поведением, доводя родственников до таких радикальных воспитательных мер? 

  Теперь настал час удивляться мисс Дрине. Потягивая у камина кларет, я с удовольствием наблюдал, как округлились ее глаза и участилось дыхание. 

  – Откуда вы знаете? – забывшись от волнения, королева вновь принялась болтать ногами на слишком высоком для нее кресле. 

  – У вас на запястьях ссадины, – вежливо пояснил ей Холмс, –  Таких подтеков не бывает от браслетов или тугих рукавов, но только от крепких веревок – в данном случае, вероятно, льняной или джутовой. Впрочем, это мог быть и шелковый шнурок. В свое время я написал трактат «Триста тридцать три вида подтеков на запястьях». 

  – Это пояс от халата дяди Конроя, – пролепетала мисс Дрина. 

  – А то, какие глубокие у вас остались следы на руках, – невозмутимо продолжил Холмс, – Показывает, что вы не смирялись с наказанием, и даже со связанными руками, испытывая ярость, пытались освободиться. И в повседневной жизни вы, вероятнее всего, были с молодых лет упрямы и гневливы. 

   – Это ганноверская кровь, – на секунду опустила взгляд девочка, но в тот же миг остановила движение ног под креслом и приняла вид надменно-холодный и властный, – Все правители ганноверской династии отличались упрямством и воинственностью. Но я была ребенком, и в детстве не испытала любви… 

  Мисс Дрина вытащила из корсажа стопку отпечатанных на дешевой бумаге литографий и показала нам верхнюю из них:  

  – Это мой отец, сын Георга III, герцог кентский Эдвард. Он умер в 1820 году, когда мне был всего год.   

  – А мать? 

  Лицо девочки подернулось болезненной скукой: 

  – Мать никогда не была мне близка. Все детство я провела с ней в нескольких убогих комнатах Кенсингтонского дворца. Герцогиня Кентская была надменна и строга со мной до такой степени, что можно было заподозрить в ней ревность к моему статусу наследницы трона. 

  Мисс Дрина вынула из пачки один из семейных портретов и с некоторой, как мне показалось, особой неприязнью бросила его на стол:

  – Это я с матерью, но не верьте елейному сюжету! Никакой любви и интимности между нами не было. Детство мое было несчастно, угрюмо и замкнуто. Оно прошло без материнской любви. 

  Холмс, сузив глаза, некоторое время смотрел на портрет. Затем кивнул, положил карточку на стол, и взглядом предложил мисс Дрине продолжать. 

  – С самого первого воспоминания о себе, я помню мысль о том, что я наследница английского престола. Сначала наследницей меня назначил дядя Георг (король Георг IV). Когда мне было одиннадцать лет, он умер, и королем стал другой мой дядя – Вильгельм IV. И он тоже подтвердил, что я – наследница. Все в Англии знали, что маленькая Дрина (Александрина Виктория, мое полное имя), когда-нибудь будет королевой. 

  – Но почему на это так болезненно реагировала ваша мать? 

  Девочка подняла подбородок, лицо ее сделалось и еще более холодным, чем раньше: 

  – После смерти отца мать сошлась со своим слугой – сэром Джоном Конроем (John Conroy). 

  Маленькая ручка вынула из пачки и бросила на стол еще один портрет:

  – Вдвоем мать и Конрой планировали, как только я стану королевой, начать управлять королевством через меня, и завладеть всем огромным наследством, которое причиталось мне после смерти дяди-короля. 

   – Они пытались поставить вас в строгие рамки подчинения с самого детства, – Холмс внимательно посмотрел на нее. 

  Девочка поднесла руку к горлу. Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы видеть, каких усилий стоило ей теперь сохранять спокойствие. 

  – Мать и дядя Конрой, хоть и были в сговоре, все время ссорились. За их ссоры всегда расплачивалась я. Мне было запрещено видеть дядю Эдварда и тетю Аделаиду. Я жила по жесткому распорядку дня, меня наказывали за малейшую провинность. 

  Она помедлила, собралась с силами и продолжила: 

  – Я бунтовала. Кровь Ганноверов давала себя знать. Я швыряла ножницы в свою гувернантку. Я визжала и брыкалась, когда меня уводили, чтобы запереть в спальне. Я отказывалась учить уроки. Била кулачками мать. И начинала рыдать, когда меня заставляли причесываться, умываться, одеваться… Снова и снова я оказывалась часами стоящей на холодной лестнице со связанными за спиной руками… 

  – Несчастное дитя! – не выдержал я, и бросился к ней, желая обнять и поцеловать, – Скажите, сколько душ пропадает от того, что в детстве они оказались лишены любви! 

  Мисс Дрина взглянула на меня, и лицо ее в один момент сделалось настолько надменным и презрительным, что я почувствовал себя так, будто на меня вылили ушат холодной воды. Я остановился на полпути, как вкопанный. О, это дитя была королевой.  

  – Мой друг, – обратился ко мне Холмс, – Вша реакция на рассказ мисс Дрины представляет собой следствие весьма распространенного заблуждения. 

  Сделав паузу, чтобы раскурить трубку, он продолжил: 

  – Может показаться, что я, будучи убежденным холостяком, стою весьма далеко от понимания всех тонких нюансов семейной жизни. Но это не так. Многие из дел, с которыми мне приходилось сталкиваться в силу моих профессиональных занятий, имели своим фоном – и часто активно влияющим на суть дела фоном –  тайны семейного очага. От того я довольно много времени посвятил изучению вопросов супружеского счастья и воспитания детей. На эту тему у меня даже имеется весьма солидная работа под названием «Зависимость будущего успеха детей от любви к ним и заботы о них родителей». (В скобках скажу, что английская гильдия преподавателей хотела сделать меня после публикации этой работы своим почетным членом, но из скромности я отказался). Так вот, в этом исследовании я убедительно доказываю, что большая степень искренней заботы о детях в семье, не зависимо от степени обучения детей в рамках этой заботы полезным жизненным навыкам, неизбежно вредит выработке у детей здоровых инстинктов отстаивания своих интересов во взрослой жизни, а значит, к будущей жизни дети, получившие много любви в детстве, оказываются плохо подготовленными. 

  Холмс широким жестом чиркнул спичкой о коробку, чтобы прикурить вновь потухшую трубку, несколько раз оценивающе пыхнув дымом, он вынул трубку изо рта, довольно посмотрел на разгоревшееся в ее чреве зарево, и продолжил: 

  – Сплошь и рядом дети, которых в детстве заставляли маршировать на военных парадах, вырастают пацифистами; девочки, которым внушали истины про скромность и честь, делаются суфражистками; мальчики, которых баловали любовью и удовлетворяли все их прихоти – превращаются в серийных убийц и бандитов. Правило в том, что чем сложнее детство – тем успешнее жизнь человека и спокойнее старость, и наоборот. Маленького Бетховена пьяные отец с друзьями частенько будили в пять часов утра и заставляли играть на клавикордах. Композитор в детстве жил в строжайшей дисциплине и практиковался в игре на клавишах под страхом физического наказания по много часов.  В России я слышал о знаменитом поэте Пушкине, которому мать в пятилетнем возрасте надолго связывала веревкой руки. 

  – Но что же нам, в самом деле, делать? – возмущенно перебил я друга, который, как мне показалось, в данном случае переступил черту допустимой разумности в гипотезе и сделался излишне самоуверен, –  Мучить детей? Специально изживать в себе любовь к ним ради их дальнейшего успеха в жизни? 

  – Вопрос весьма тонкий, – усмехнулся моей горячности Холмс, –  Согласно моему исследованию, природа в большинстве случаев снабжает каждого из нас механизмом, нейтрализующим родительскую любовь и позволяющим выработать в себе, даже несмотря на наличие этой любви в детстве, механизм социальной самозащиты. Это обычно некий врожденный порок или свойство характера, которые мы чувствуем в себе с детства, которые есть часть нас и которые противостоят родительской о нас заботе, отвергая ее как незаслуженную. Тогда мы протестуем против родительской любви и осознанно или неосознанно вызываем на себя наказание. Таким образом, в любом случае в противостоянии с родительской любовью, человеку в детстве наносятся травмы, в силу которых он в дальнейшем обретает свои принципы и ценности.  

  – Не желаете ли вы сказать, Холмс, что ценности и принципы – это лишь шрамы наших старых детских обид? – спросил его я. 

  – Именно так, дорогой Ватсон. 

  Я хотел было немедленно начать на этот счет с моим другом спор, но он, не пожелав вступать со мной в дискуссию, снова повернулся к мисс Дрине: 

  – Извините, мы несколько отклонились от темы. Вы говорили о вашем детстве.

   – Не извиняйтесь, вы очень верно это сказали, – взгляд девочки сделался задумчив, – Я выросла в высшей степени подавленным ребенком.  Я держала всё в себе, ни с кем не делилась накопленной горечью, не говорила ни с кем ни единого искреннего слова. Меня всегда учили, что я дочь солдата. Мой отец был офицер, и потому я должна была быть стойкой и никому никогда не показывать слабости. Британские офицеры – несгибаемые и храбрые люди, всегда готовые умереть, если этого потребует долг. Я стояла на площадке лестницы со связанными за спиной руками, пытаясь освободиться, рыдая про себя, но кусала в кровь губы, чтобы не показать другим своей ярости, и казалась холодной и равнодушной, когда кто-то из родителей выходил на площадку проверить, жива ли я еще. 

  – И вы выросли… – в приглашающем жесте Холмс выкинул к ней свои длинные белые пальцы скрипача и наркомана. 

  – …сентиментальной женщиной, возмущающейся женской эмансипацией, считающей, что женщина не может и не должна править.  

  – Браво! И с этой мыслью вы успешно правили Англии больше всех монархов в истории страны! Вот плод трудов герцогини кентской и Джона Конроя. Ваш врожденный ужасный ганноверский характер оказался нейтрализован угрюмым детством без любви, жестокосердной дисциплиной. Одно накладывалось на другое, приносило вам горе, и вот, когда вы выросли, в вас родилось третье – антитеза – добрая, мудрая женщина, считающая свои собственные черты характера, как и ограниченный эгоизм, неприемлемыми. Но в то же время вы стали закалены этими испытаниями в детстве и обрели выдержку и стойкость, презрение к опасности и чувство долга, столь характерные для эпохи.

  Холмс встал и, потирая руки, прошелся по комнате. 

  – Да, это безусловно одна из зацепок, по которой мы сможем раскрыть дело. 

  Внезапно, он остановился и повернулся к мисс Дрине: 

  – Прошу вас снова нас извинить. Мы на секунду оставим вас. Всего лишь на секунду, уверяю.  

  Подхватив одной руку несессер и пузырёк с каминной полки, а другой поманив меня, Холмс исчез в смежной с гостиной спальней. 

  Нетвердым шагом я проследовал за ним, - лишь для того, чтобы обнаружить, что друг мой тут же за дверью собрался произвести себе еще один укол кокаина. 

   – Что вы делаете, Холмс?! – посмотрел я на него в ужасе, – Вам мало уже увиденного в окно и услышанного в этой фантасмагорической встрече с призраком? 

  – Вы помните, что я говорил вам о чистом сознании, Уотсон? – отвечал мне Холмс, уже прилаживая иглу к руке. 

  – Быть может, нам будет довольно вина? – сделал я последнюю попытку, – Не вы ли сами говорили, что интересное дело – единственное, что может растворить скуку жизни и сделать ненужными наркотики? 

  – Кларет – лишь укус комара для тех химер, что проснулись в наших головах, – отвечал мне на это Холмс, – В данном случае мы имеем дело с особой загадкой – делом, зародившимся не в нашей реальности. Вы правы, оно безумно интересно, но я опасаюсь, что наваждение исчезнет до того, как я окончу дело. 

  Я понял, что его не остановить. 

  – Вот вам моя рука, Холмс! – сказал я с горячим отчаянием, расстегивая манжет на  рубашке. 

ГЛАВА  4. 

  Когда мы вернулись в гостиную – с венами, полными новой дозы одиннадцатипроцентного кокаина, – нас ждал новый сюрприз. Вместо маленькой одиннадцатилетней девочки, мы увидели сидящей в кресле молодую девушку лет восемнадцати, невысокую, чуть полную, с хорошо развитой фигурой и приятным лицом, на котором особенно выразительны были глаза: 

– Ваше Величество, – опередив меня, поклонился ей Холмс. 

Поклонившись тоже, я утешил себя тем, что, по крайней мере, маленькая Дрина не превратилась за время нашего отсутствия в амазонского аллигатора с тремя головами. 

  – Вы не удивлены моим скорым развитием? – подняла она брови, увидев наше хладнокровие. 

  – Ваше Величество, я давно взял себе за правило ничему не удивляться, - уважительно склонил перед ней голову Холмс, – Удивление есть лишь крик об отсутствии информации, а также о неспособности анализировать имеющуюся информацию. Не является ли полное спокойствие и отсутствие умения удивляться частью кодекса поведения истинного англичанина нашей с вами эпохи? 

   – Пожалуй, – ответила она задумчиво, – Однако, чтобы подтвердить это, я попрошу вас еще раз выглянуть в окно. 

  Мы оба, не совсем твердым шагом и то и дело наступая друг другу на ноги, проследовали к гардине. По пути Холмс сжал мне локоть и прошептал: 

  – Чтобы вы не увидели, не подавайте виду. Напоминаю вам, что одиннадцатипроцентный раствор – сильнейшая штука. 

  Надо признаться, в этот раз я ожидал увидеть нечто гораздо более нелепое и невообразимое, чем то, что на самом деле увидел. По небу над крышами домов на наших глазах со страшными звуками проплыл огромный аппарат, напоминающий серебристый огурец с двумя прикрепленными к нему по бокам плоскостями: 

  – Пустяки, – повернулся Холмс к королеве Виктории, – Такое иногда привидится и на трезвую голову. 

  – Возможно, вы и ваш друг будете более удивлены, – усмехнулась на это императрица Индии и еще трети мира, – узнав, что то, что вы только что проделали в спальне, есть ныне, согласно всеобщему мнению и уголовному кодексу, серьезное преступление. 

  – Опиат, отрицающий сам себя, – иронически хмыкнул на это Холмс, – интересный разворот событий. Так человечество дойдет до того, что запретит кофе и шоколад. 

  Он вернулся в кресло и довольно уверенно сел в него, хотя как врач я замечал его расширенные зрачки и легкий тремор в его длинных и чутких пальцах. Сам я уже некоторое время чувствовал себя слегка как бы вырванным из привычного мира и даже был готов наполовину согласится с тем, что кто-то сочинил меня. 

  – Так или иначе, – услышал я уверенный (возможно, даже звучащий чрезмерно уверенно) голос Холмса с кресла, – я готов слушать вашу историю дальше. 

  На это королева величественно кивнула. 

  – Дальше случилось то, что я достигла восемнадцатилетия, и по закону не обязана была больше слушать мать. На какие сочувствие к себе и интерес с моей стороны она могла рассчитывать после такого детства? В том же 1837 году умер король, дядя Вильгельм. 20 июня того же года я стала королевой Англии. 

  – Вы не были рады этому, – предположил Холмс, очевидно, уже сложив в своем уме некую интересную комбинацию. 

  – Нет, не была, - подтвердила девушка, - С самого начала, как вы правильно заметили, я тяготилась управлением страной, считая такое дело неподобающим для женщины. Но во мне было сильно чувство долга. 

  – Согласно хроникам, известным мне, вы в первое же свое публичное появление произвели на всех очень благоприятное впечатление, – снова вступил Холмс, –  Когда вы произносили перед лордами тронную речь, вы не были ни смущены, ни взволнованы. Держали себя с достоинством, но без заносчивости, голос ваш был громок и величественен. По словам прожженного царедворца, умного человека, умелого политика и героя Ватерлоо Веллингтона, «вы заполнили собой помещение». И это в восемнадцать лет! 

  – Стояние часами на продуваемой лестничной площадке со связанными за спиной руками сильно воспитывает концентрацию, – усмехнулась королева. 

  – Продолжайте, пожалуйста, продолжайте! – не удержавшись, воскликнул я. 

  – В ту ночь, после тронной речи я записала в дневник, что «вовсе не чувствовала волнения», и что была «рада соответствовать ожиданиям».  Потом добавила, что еще очень далека от того, чтобы стать тем, кем должна была быть. И обращалась в дневнике сама к себе «бедная глупышка».  И первое, и второе, и третье было правдой! 

  Она сделала паузу, мы тоже оба молчали. Сообразив, наконец, что ситуация изменилась, и передо мной была не дитя, но взрослая девушка, - к тому же королева Англии, - я позволил себе приблизиться к столику с бутылкой кларета и бокалом. Виктория приняла вино с благодарностью. 

  – В первые годы правления я всячески компенсировала свое угнетенное отрочество, проведенное в застенках Кенсингтона, – продолжила она, сделав вид, что отпила из бокала, –  Мне нравились развлечения –танцы, балы, охота, прогулки… Матушке и гадкому Конрою, пытавшимся контролировать меня, я быстро показала, что правила игры изменились. Они были удалены на задворки и моей личной жизни и жизни королевства. 

  Часы на стене пробили три часа. Только сейчас я заметил, что эти часы над камином всегда били три часа! Почему я не замечал этого раньше? Было ли это то самое освобождение сознания, о котором говорил Холмс? 

  Тем временем наша гостья продолжала: 

  – Страной я правила в начале осторожно, опираясь на советы премьер-министра Мельбурна, которого очень ценила, - и еще на помощь, барона Стокмара, светского льва, посланного мне в подмогу дядей Леопольдом, королем Бельгии. 

  Она опустила бокал на стол.  

  – Но я… Я страшно боялась опять попасть в зависимость от кого-либо. Я даже заявила по молодости, что не собираюсь никогда выходить замуж. 

  – В Англии женщина без мужа – неполноценное существо. 

  Иногда мой друг удивлял меня не оригинальностью, а тем, что громогласно произносил всем давно известные и набившие оскомину истины. 

  – В наше время – безусловно, – подтвердила Виктория, – Никто и помыслить не мог, что королева Англии может жить без мужа. Даже Елизавета I, хоть никогда и не вышла замуж, до самой своей смерти всем клятвенно обещала найти законного супруга. Пришлось пуститься на поиски и мне… 

  – Коли вы уже умерли, а нас, по вашим заверениям, никогда и не было в живых, мы можем быть друг с другом откровенны, – предложил Холмс, – Может быть, вы расскажете нам, так сказать, интимную сторону ваших поисков? Была ли у вас в жизни настоящая любовь? 

  Взгляд сидящей в кресле девушки затуманился, и под действием наркотика мне почудились, что на ее щеках расцвели две красные розы.   

  –  Было две. Но одна, по-молодому острая, в начале… Он был русский. 

  – Я знал! – вскрикнул Холмс, с силой ударяя себя ладонями по коленям, – Без русских здесь дело не могло обойтись! Они со времен викингов вмешиваются в наши выборы. Есть ли у вас подозрения, что это именно русские украли английские ценности? 

  – Этот украл – по крайней мере на некоторое время – мое сердце. Мы были почти тезки. Звали его – Александр. 

   – О, он был красив, а я… 

  – О, мы имеем глаза! – не смог удержаться я, и удостоился мимолетной благодарной улыбки королевы. 

  – Он был сын царя Николая I, будущий царь Александр II. Путешествуя по Европе, кронпринц посетил нашу столицу. Это было в 1839 году… Его адъютант, полковник Юрьевич, побывавший вместе с ним на придворном балу, который я дала в честь его прибытия в Лондон, записал в дневнике: «На следующий день после бала наследник говорил лишь о королеве… и я уверен, что и она находила удовольствие в его обществе».  А через пару дней полковник пришел к еще более определенным выводам: «Цесаревич признался мне, что влюблен в королеву, и убежден, что и она вполне разделяет его чувства…» 

  – Ах! – только и смог вымолвить я и всплеснул руками. Признаюсь, даже небольшая доза спиртного делает меня очень сентиментальным, – что же говорить об одиннадцатипроцентном кокаине. 

  Холмс, в отличии от меня был весь внимание и наблюдение. Виктория продолжила рассказ: 

  –  Я со своей стороны тоже вполне отдавала себе отчет в собственных настроениях.  «Я совсем влюблена в Великого князя, – услышал мое признание дневник, – он милый, прекрасный молодой человек…» Я пользовалась относительной свободой и могла себе позволить проводить много времени с гостем. Светские развлечения, совместные конные прогулки, охоты, чаепития с дружескими беседами, посещения старинных замков... Александр задержался в Британии дольше, чем планировалось. 

  – Что же случилось дальше? – с замиранием сердца спросил я. 

  – Увы, по мнению отца Александра, русского императора Николая I, этот роман был неподходящим для его сына. Ведь в случае нашей женитьбы, Александр становился всего лишь моим супругом–консортом, а не королем.  По настоянию отца великий князь Александр уехал, оставив мне на память овчарку Казбека, которая всю свою собачью жизнь проходила у меня в любимицах… 

  Холмс откинулся в кресле, заложил нога на ногу и с удовольствием затянулся трубкой. 

  – Наверняка эта история имела продолжение, – сказал он, – Я даже могу предположить, какое. 

  – Предположите, мистер Холмс… – она взглянула на него сквозь полуприкрытые веки. 

  – Дело в том, что в упоминавшийся труд о семейной жизни, – в том числе, о неудавшейся семейной жизни, – я включил большой раздел, посвященный взаимоотношениям тех пар, участники которых на этапе ухаживания были близки к свадьбе, но по той или иной причине до свадьбы дело не дошло. В частности, там был раздел о тех парах, которые в начале очень любили друг друга... 

  – И что же говорит ваша наука о дальнейших взаимоотношениях таких пар? 

  – А то, что такие люди продолжают нежно любить друг друга и после крушения взаимных надежд, но только до того момента, пока у одного из них не появятся дети. Тогда любовь уступает место озлоблению и даже ненависти. 

  – Вы правы, – вздрогнула Виктория, –  Эта безмозглая немка, занявшая место рядом с Александром, и рожденные ею дети всегда казались мне особенно неприятными… Обычная женская ревность? Да, я признаю это. Редкой отвергнутой даме понравится ее счастливая соперница и дети, которых та подарила неверному возлюбленному. 

  Она помедлила, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но в конце концов решительно добавила: 

  – Сорок лет спустя, во второй половине 1870–х политические интересы Англии и России снова пересеклись. Мне докладывали, что Александр II, раздражаясь на мои действия, отзывался обо мне в следующих выражениях: «Ах, эта упрямая старая карга!», «Ах, опять эта старая английская дура!» 

  – Очень интересно, – кивнул на это Холмс, – сначала сумасшествие вашего предшественника на троне дяди Вильгельма – на фоне его параноического страха завоевания Англии русскими, – а после вы, правящая огромной империей многие десятилетия в период ее расцвета и испытывающая женскую ненависть и желание мести предавшему вас русскому возлюбленному. Немудрено, что две нации имели столько лет некоторые сложности во взаимоотношениях… Надеюсь, впрочем, – он поднял брови, – за прошедшие сто лет, все эти недоразумения разрешились? 

  – Из вашего окна не все видно, – отвела взгляд Виктория, отпивая вино из бокала, – Но если позволите, я продолжу...  

ГЛАВА 5.  

  После неудачи с русским наследником советники предложили мне в женихи моего двоюродного брата, немца Альберта Скас-Кобургского (Albert of Saxe-Coburg).  

  Она выбрала новую карточку из стопки портретов, которые, казалось, сами множились на столе, и предъявила нам ее из своих рук: 

  – Можно посмотреть? – протянул руку к карточке Холмс.  

  Могу поклясться, что карточку она отдала ему неохотно, а когда Холмс взял ее в руки и, – как он обычно это делал с любым документом, – принялся бесцеремонно изучать портрет при помощи лупы, в глазах королевы промелькнул род заинтересованного беспокойства, каким обычно тревожатся за близких. Она словно боялась, что изображение Альберта Сакс-Кобургского может оскорбиться столь пристальным досмотром.  

  Однако, тут же поняв, что своим волнением слишком раскрывает себя, Виктория снова напустила на себя равнодушный и надменный вид.  

  – Вы можете догадаться, как я отнеслась к попыткам советников выдать меня поскорее замуж и сделать зависимой от мужа. На первой встречи с Альбертом я была холодна, стараясь как можно яснее дать ему почувствовать всю нежелательность сватовства. Я убеждала сама себя, что кандидат мне не подходит. Но Альберт был весьма красив, умен, и… он был очень добр. Несмотря на всю свою решительность, уже на второй встрече я влюбилась в него по уши.   

  Слушая ее, я молитвенно сложил на груди руки.  

  Какой англичанин не знает великую историю любви Виктории и Альберта! Всем известен Альберт–холл, построенный в честь мужа королевы рядом с Гайд-парком:

  А музей Виктории и Альберта в Лондоне?

  Словно любимая постановка в театре, история эта всякий раз при возвращении к ней мысли, оказывается полной грядущих радостей и разочарований...  

 И я в тот момент повел себя, словно восторженный поклонник театрального действия, – оговорюсь, впрочем: словно поклонник, забывший важные нюансы либретто.  

 В восторге я воскликнул:  

  – Он сделал вам предложение!..  

  На мою несдержанность королева отреагировала, выразительно посмотрев сначала на меня, потом на стакан кларета в моей руке. Когда пауза продлилась достаточно долго, чтобы стало вполне ясно ее отношение к пагубному воздействию вина на людскую способность судить здраво. Затем, не глядя на меня, она холодно произнесла:  

  – Царствующей особе на английском троне НИКТО не имеет права делать предложение. Разумеется, предложение Альберту сделала я сама. И он его принял.  

  От смущения я закрыл глаза рукой и отошел к камину. Поставив на мраморную полочку бокал с вином, я мысленно дал королеве клятву больше никогда в жизни не притрагиваться к спиртному. Была в Виктории, действительно, эта странная и не поддающаяся описанию способность управлять другими при помощи выдержки и внутреннего спокойствия.  

  Ее Величество, тем временем, продолжили:  

  – Делая предложение Альберту, я честно сказала ему, что не стою его мизинца, и что ему придется пожертвовать многим, став моим супругом. Но он согласился на этот брак, ибо искренне любил меня. О, он был жертвенным, мудрым и щедрым человеком! Альберт, действительно, верил в то, что может помочь юной и неопытной девушке управлять огромным королевством... 

  Она помолчала, а затем тихо добавила – так, что на миг рассеялся царственный пафос, и нам предстала лишь грустная и потерянная молодая женщина:  

  – Любовь к Альберту – это лучшее, что было в моей жизни...  

  После этого она надолго замолчала, и выражение лица ее вновь стало холодно и спокойно, словно у статуи.  Я был уверен, что в эту минуту царственная душа ее рыдала и рвалась к почившему мужу, но ни один знак горячей страсти не нарушал классической целесообразности прекрасных черт ее лица.  

  Холмс продолжил осторожно, словно опытный хирург, пальпирующий больное тело, исследовать ее сознание.  

  – Косвенное доказательство успеха вашего союза – девять детей, – сказал он. 

  – Альберт изменил мою жизнь, – с готовностью отозвалась она на это, – Он стал моим защитником, ближайшим советником, проводником по лабиринтам политики, другом, любовником, частным секретарем! Днем он читал мне государственные бумаги и проекты постановлений и указов, а вечером – стихи Гёте... Хотя формально никакой власти у Альберта не было, мы с ним работали плечом к плечу, даже столы наши в королевском кабинете стояли рядом. И мнения по большинству вопросов у нас совпадали. 

  – Очень идиллично, – Холмс погасил свой проницательный взгляд, нагнулся к столу и принялся выбивать трубку в пепельницу, – Я вижу полет ангелов и слышу звуки арфы Гименея. Но, увы, жду катастрофы. Ибо именно такой исход статистически предсказывает выборка семейных отношений с очень горячей привязанностью партнеров друг к другу на первом этапе совместной жизни. 

  – Ну, отчего вы такой пессимист, Холмс? – всплеснул я руками, – Почему же непременно катастрофа ждет влюбленных после хорошего начала отношений?  

  Но мой друг страшно любил роль фаталиста.  

  – Это следует не из сонетов Шекспира, песен труверов и прочих лириков, дорогой Ватсон, но из сухой статистики, собранной не знающими эмоций клириками. Я могу прокомментировать вам эту статистику, если желаете.  

  Не дожидаясь моего согласия, – а вернее, как всегда, уверенный в нем, – он начал объяснение:  

  – Видите ли, дожив до определенного возраста, люди перестают получать удовольствие от социального взаимодействия с себе подобными, если это взаимодействие не подтверждает им один единственный факт – а именно, тот факт, что они не зря проживают свою жизнь. Именно достигнув этого состояния души, зовущегося зрелостью, большинство близких друзей и супругов начинают разбивать друг у друга веру в свою полезность для Вселенной. В молодые годы кучка перегноя, которой все кончается, не видится еще человеком так ясно, но после достижения сорока пяти лет (или около того) от мысли об этой малопривлекательной кучке уже никуда не деться. Тут человеку непременно начинает хотеться, чтобы на этой кучке после его смерти была установлена табличка с благодарственной надписью от современников, перечисляющая достоинства и исключительность прожитой жизни.  

  Разминая двумя пальцами табак, Холмс засыпал его в трубку.  

  – Увы, – продолжил он, уплотняя пахучие волокна в жерле пикового вулкана большим пальцем, – В этот момент и начинают рушиться столь старательно выстроенные нами в предыдущий период социальные связи. Теперь любая мелочь, почудившаяся нам в словах и поступках наших друзей и возлюбленных, напоминающая нам о том факте, что жизнь наша, по сути, ничтожна, отравляет и дружбу, и любовь. Виноваты в происходящем, впрочем, не наши друзья и близкие, а лишь то обстоятельство, что в девяноста девяти процентах случаев людская жизнь, и впрямь, оказывается совершенно бестолкова.  

  – Как вы можете рассуждать о смысле чужих жизней так, словно вы сам Господь-бог? – возмутился я, в который раз за наше долгое знакомство удивляясь переложению столь неординарной души почти подростковой самоуверенностью, – В самых невзрачных на взгляд со стороны человеческих жизнях может содержаться неведомый нам смысл! И кроме того, задумайтесь: из ваших слов следует, что и наша с вами дружба, Холмс, в будущем может быть подвергнута испытаниям!..   

  На это мой друг лишь хмыкнул.  

  – Мой дорогой Уотсон, я оцениваю лишь то, что мне известно, – то есть, как зритель в театре выношу свое мнение о том, что делается на сцене, и не берусь давать оценки отношениям за кулисами главной героини пьесы и ее режиссера. Отвечая на ваш второй вопрос, скажу, что я слишком привык к вам, - настолько даже, что в некотором роде чувствую, что вы – часть меня самого. Это дает мне надежду на то, что дружба наша в будущем не омрачится.  

   И так с ним было всегда! За меланхолией и затишьем следовал ураган бурного оживления и энергических действий, за интеллектуальной провокацией – волна холодного благоразумия, которая, словно умывание ледяной водой по утрам, всегда успокаивала и бодрила меня, стирая во мне всякое сомнение в способностях Холмса, так что я мог лишь продолжать восхищенно наблюдать за работой моего друга.  

  – Если вы позволите мне вмешаться в вашу беседу… – услышали мы с кресла.  

  Мы с Холмсом моментально испытали смущение от своей ветрености и тут же повернулись к королеве. В тот же миг мой друг и я, мы оба замерли в изумлении, увидев в кресле за низким столиком не восемнадцатилетнюю девушку с томным взглядом и глубоким чувственным декольте, но грузную женщину с глазами навыкате, с намечающимся гребешком тройного подбородка, в тяжелом сером платье, наглухо застегнутом до самой шеи мелкими пуговицами и увешанном безвкусными радугами драгоценных камней. 

  – Катастрофы в наших с Альбертом отношениях не было, – с достоинством произнесла эта женщина, – Но было ужасное напряжение супружеской и тронной жизни …  

  Я посчитал, что обещание никогда больше не пить было дано в совсем других обстоятельствах, совсем другому человеку. Холмс в то же самое время, подняв со стола свой бокал и убедившись, что он пуст, послал мне знаком просьбу наполнить и его.  

  Королева тем временем продолжала:  

  – Империя переживала свой расцвет, население Соединенного Королевства насчитывало сотни миллионов человек! Одно присоединение к короне Индии прибавило нам двести пятьдесят миллионов подданных. А шестизначные цифры подданных в Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке! Столица выросла вдвое за одно поколение. Еще быстрее росли прочие промышленные города на острове. Англия стремительно богатела. Но всем этим хозяйством надо было управлять!  

  – Богатела? – Холмс посмотрел на нее невинным взглядом, – При обилии подданных, нищета рабочих городских слоев и населений колоний – вопиющая! Но опустим, – вежливо продолжил он, – Поговорим о другом. В Англии сейчас – конституционная монархия. Зачем вам было так уж беспокоиться и загружать себя управлением государством?  

  – Мои предшественники на троне сильно дискредитировали королевскую власть.  

  Королева подвинулась в кресле, и последнее, как будто тоже застигнутое врасплох эффектом ее быстрого старения, певуче скрипнуло под ней.  

   – Все зависит от человека, – продолжила Виктория, – Чувство долга – одна из тех ценностей, по поводу исчезновения которых я к и вам пришла. Именно оно не позволило мне с возрастом отойти от дел.  

  – Знаете, что мне кажется… – Холмс хитро прищурился и, видимо, забывши на секунду о том, с кем говорит, направил мундштук трубки прямо в лицо царствующей особе, – Мне кажется, что вы прежде всего женщина. Долг видится вам как забота о детях, и вы бессознательно включаете в число своих детей, кроме собственных биологических отпрысков, миллионы подданных империи.  

  – Не с таким ли настроением души должен править любой монарх? – гордо выпрямилась Виктория в кресле (последнее согласилось с этой справедливой мыслью и издало мелодичный скрип).  

  – Вероятно, – склонил голову в согласии Холмс, – Но еще раз, вы – женщина. Как мне кажется, вы, сами того не сознавая, строили в королевстве эдакий матриархат, в котором – по меньшей мере – в головах у подданных – мать-прародительница заботиоась о всех членах общества.    

  – В истории Англии были и совсем другие королевы, – напомнил я другу, – "Кровавая" Мэри, например.  

  – Когда я говорю «женщина», – возразил мне Холмс, – я не имею в виду медицинский пол ее Величества, но лишь ключевые психологические качества королевы.  Женское в вас, – увлеченно повернулся он вновь к Виктории, – Настолько важно, что вы транслируете свою материнскую опеку и неусыпное взволнованное внимание с собственных детей на государственные учреждения, на общественные институты, на правительство и своих подданных, – внушая им ответное чувство благодарного долга.  

  Я был восхищен этим заключением. Оно было метко, и связывало воедино имперскую реальность, чувство долга и детское стремление каждого человека к материнскому теплу и заботе. 

  – Возможно, вы правы, – задумчиво кивнула королева Холмсу, – Именно о детях больше всего болела в жизни моя голова… Знаете, что я вам скажу как мать? Дети приносят в жизни гораздо больше хлопот и огорчений, чем радости. Восьмой мой ребенок, сын Леопольд, оказался с рождения болен гемофилией – для нас с Альбертом это было ужасное испытание. Но еще больше хлопот доставил нам старший сын – наследник престола Эдвард. Мы звали его в семье «Берти» (Bertie)...  

  Она выложила на столик очередную карточку. На этот раз портрет был отпущен ею из рук почти с облегчением.  

 – После моей смерти Берти стал королем.  

  – Мы еще не дожили до этого, – напомнил Холмс призраку.  

  На это королева лишь пренебрежительно махнула рукой.  

  – Бросьте! По косвенным признакам, филологи датируют вашу с мистером Уотсоном смерть около 1923–1924 года. Сэр Конан Дойл, сочинивший вас, напрямую нигде не указал эту дату, но есть несколько очерков…  

  – Чушь собачья, – не удержавшись, фыркнул я себе под нос, хотя мне следовало контролировать свой язык: даже мираж в виде королевы Виктории требует к себе почтения. Впрочем, августейший галлюцинация не обиделась.  

  – Мистер Уотсон, – по-матерински мягко возразила она мне, – Я понимаю ваше недовольство тем фактом, что вы никогда по-настоящему не жили. Но пусть вас утешает и вывод из этого факта: вы по-настоящему не умерли  – ни в 1923, ни в 1924, и ни в каком другом году.   

  Я отпраздновал это известие хорошим глотком кларета.  

  – Эдвард унаследовал мой гневливый характер, – тем временем продолжила свой рассказ королева, – Он обижал младших детей в семье, швырял камни в лицо учителю… Он был просто невыносим!  

  – Вы не пробовали ставить его на лестничную площадку со связанными руками?  

  Только дрогнувший едва-едва уголок рта свидетельствовал, что ее Величество услышали колкое напоминание Холмса.  

  – Эдвард вырос ленивым, слабым существом, недалеким, но обожающим развлечения и склонным к пороку. Альберт делал ему долгие внушения, но все было напрасно! Когда Эдварду исполнилось двадцать лет, мы направили его на службу в гренадерские части в Ирландию. Там он завел себе любовницу, и девочка с гордостью протрубила всему миру о своих утехах с принцем. Какой это был позор, какая несдержанность! Альберт, узнав об этом, заболел тифом и скоро…  

  Она вдруг остановилась и надолго замолчала. Мы с Холмсом не тревожили ее. Видимо, даже призраку не хватало выдержки на долгую жизнь королевы.  

  – Я не могу себе простить – даже там, где я сейчас нахожусь, - с трудом произнесла она,  – Того, что в последние годы вела себя с Альбертом дурно. Тяжесть управления империей, – а больше тяжесть воспитания девятерых детей, забиравшая у меня сил больше, чем воспитание сотен миллионов… Я срывалась на мужа, я кричала на него, обвиняя его в ревности, в ненависти ко мне, в недоверии, в несправедливости, в жесткосердечии, – и еще Бог знает в чем! А он лишь поворачивался ко мне спиной и, молча, выходил из комнаты. Мне представлялось, что этим он хотел унизить меня еще больше. Уходить от королевы?! Я в ярости преследовала его, бежала за ним по комнатам дворца или дома, кричала, обвиняла, оскорбляла, – то, что он не отвечал на мои упреки, только бесило меня. Иногда после ссоры мы не разговаривали целыми днями…  

  – Но вы раскаивались уже тогда, – уловил что-то в выражении ее лица Холмс.  

  – Постоянно! «Как мало я умею контролировать себя!» – писала я чуть не через день в дневнике.  В начале сороковых годов XIX века судьба родной Германии Альберта была в опасности, мои английские подданные вдруг охладели к нему, я ругала его, он чувствовал себя никому не нужным.... 

  Я бросился горячо успокаивать королеву: 

  – Это была ваша ганноверская кровь! Если уж вы с вашим самоконтролем срывались на мужа, напряжение, которое вы испытывали, должно было быть страшным!  

  Королева на миг опустила взгляд. 

  – Альберт от наших ссор быстро старел. Мне он писал, когда мы не разговаривали: «Ты делаешь мне очень больно». Как я потом поняла, он убегал от меня не потому, что хотел меня унизить, а потому что не хотел делать больно мне, и бесконечно огорчался моими вспышками. Но вместо того, чтобы дать ему заботу, которая так была ему нужна, я продолжала обвинять его во всех грехах, я не могла остановиться! И вдруг он… умер.  

  Женщина остановилась, внезапно, словно кончился завод у часов.  Теперь она смотрела куда-то сквозь нас, сквозь стену, сквозь этот мир. Признаюсь, у меня в тот момент вино в стакане оказалось разбавлено соленой жидкостью.  

  После долгого молчания, которое ни я, ни Холмс не смели прервать, в комнате вновь раздался ее голос:  

  – Так в 1861 году в возрасте сорока двух лет я осталась вдовой, сама не ожидая того, что горе это окажется для меня таким страшным.  

  Королева подняла лицо, и впервые за всю беседу я увидел блеск в ее голубых глазах.  

  – Есть близкие люди, которых при жизни не замечаешь. Они, как воздух, которым дышишь. Черты их стареющих лиц, их тела, – продолжала она, – сама их наполненность физическим веществом не дают нам до конца при их жизни ощутить идущий от них свет любви. И вот, удивительный фонарь гаснет, и вдруг мы оказываемся в кромешной тьме, и только тогда понимаем, что жили лишь их любовью, дышали лишь их вниманием, лишь их смирением, заботой…  

  Я отвернулся – я не хотел, чтобы ни Холмс, ни королева видели мою слабость. За моей спиной продолжал звучать ее голос:  

  – Мир вокруг померк, мне сделалось душно, тесно. Я соорудила из вещей Альберта пантеон в его комнате, я проводила перед ним целые дни на коленях. Я хотела умереть, слез у меня больше не оставалось. Королева сотен миллионов, я оказалась на земле совсем одна. Тогда же я начала носить только серое и черное. Я не изменила этому обету до конца своей жизни.  

  Вытерев слезы, я обернулся к столику и вдруг с удивлением и негодованием увидел, что Холмс как будто и не слушал этот звучавший проникновенный рассказ, и как ни в чем ни бывало поправлял себе носок под брючиной. Иногда мой друг был совершенно несносен своей нечувствительностью!  

  – Что же ваш сын Эдвард, невольно подтолкнувший мужа в могилу? – задал он ей вопрос, на миг отвлекаясь от штанины.  

  – Он узнал меру моего гнева.  

  – Мы всегда найдем, на кого возложить вину за собственные ошибки. 

  – Но он и впрямь был невыносим, мистер Холмс! Все долгие годы, которые оставались мне еще на троне, прошли для меня под знаком хлопот и огорчений, которые Берти доставлял мне!  

  – В эти годы вы были очень консервативны и редко появлялись на публике…  

  – В первое время после смерти Альберта я вообще никому не показывалась. Пряталась во дворцах и своем любимом поместье, который построил мне Альберт на острове Уайт – Осборн (Osbornе). 

По стране даже пошли слухи, что я умерла.  

  – Были, если не ошибаюсь, и другие слухи, – заметил Холмс, вдруг заинтересованно ассматривая свои ногти.  

–– Что такое? - недовольно посмотрела на него королева, – О Джоне Брауне (John Brown) я не собираюсь вам ничего рассказывать. Для истории пусть останется, что мы никогда не были близки с этим шотландцем.  

  Она перевернула на столе еще одну карточку.  

  – Если вам так угодно поднять эту тему, вот вам я и он.  Могло ли между нами быть что-то? 

  Подняв, карточку, Холмс внимательно изучил ее с помощью лупы.  

– В свое время я изложил несколько мыслей по поводу физиогномистических теорий Гете, Гердера и Лафатера в своем знаменитом эссе, которое называлось «С лица воды не пить». Могу с уверенностью вам сказать, что мужчина на этой фотографии, обладает тяжелым и нелюдимым характером, но в душе нежен и раним, как девушка. Здесь, возможно, было некое родство душ.  

  – Оставьте ваш холодный анализ хоть на секундочку, Холмс! – воскликнул я, – Когда вы наконец научитесь видеть в людях просто людей! Прочтите лучше вот это!  

  Подбежав к книжной полке, я выхватил с грядки корешков тоненькую книжицу, которую имеет в доме каждый заслуживающий этого имени англичанин. Нет, я имею в виду не Новый Завет, – его у Холмса в гостиной вы, конечно, не найдете.   

  – Из этой книги вы узнаете больше о королеве, чем из всех ее указов и описаний ее правления в Британской Энциклопедии вместе взятых!  

  Я протянул томик Холмсу. Он взял его и равнодушно перелистнул страницы.  

  – «Листы из дневника моей жизни в Шотландии?» (“Leaves From  The Jоurnal of My Life in Highlands”)? – несколько нервно улыбнулась королева, - Это всего лишь некоторые мои мысли и переживания. 

  – Вашу книгу читала вся империя! 

  – Но будем справедливы, Уотсон, – Холмс захлопнул книжицу и бросил  ее на столик, – При всем уважении, это всего лишь собрание сентиментальных и простодушных банальностей. 

  – Но все узнали из этой книги истинное доброе сердце правительницы! Полюбили ее, как человека, как мать нации! – я с болью взглянул на королеву, – Это был огромный литературный успех, Ваше Величество! 

  – Говоря о литературном успехе, никогда не забывайте об общественном статусе автора и о его возможностях контролировать дистрибуцию, – пробормотал Холмс в полголоса. 

  – Вы невыносимый человек! – крикнул ему я. 

  В тот же миг мы с ним снова поняли, что увлеклись спором. Оборотившись к королеве, мы нашли ее еще более постаревшей, – тело ее увеличилось в объеме, лицо сделалось одутловатым, глаза стерла катаракта... Куда делись прежняя прелестная девушка и ребенок? Впрочем, способностью менять свою внешность призрак нас уже не удивлял.  

  – Когда-то я написал исследование под названием: «Семьдесят три вида одутловатости и сморщенности лиц у пожилых женщин», – бесцеремонно возобновил Холмс беседу с привидением, – Это работа позволяла криминалистам устанавливать возраст и привычки женщин по их найденным трупам (особый раздел был посвящен тем трупам, что провели долгое время в воде). Глядя на ваше лицо, я делаю вывод, что к шестидесяти годам вы полюбили шоколадные торты, конфетки-тянучки и печеные сладости... 

  За прозвучавшую грубость я готов был дать сам себе пощечину (я по-прежнему не мог и думать о том, чтобы дать пощечину Холмсу). Но прежде, чем я смог осуществить свое намерение, королева неожиданно милостиво отозвалась на слова одурманенного кокаином гордеца:  

  – Да, женская слабость к сладкому настигла меня в зрелом возрасте.    

  – И все же, –  вступил я, желая исправить дурной вкус, которые оставили у меня в сознании все эти конфеты-тянучки и шоколадные торты, – поэт Теннисон, встретивший вас в 1870 году, писал, что изумлен в вас спокойной гармонией, самообладанием, приятным голосом и тем удивительным качеством, которое он назвал «державной невинностью» (stately innocence).  

  Королева меня даже не заметила! Почему моему наглому и бесцеремонному другу, беспрестанно оскорблявшему ее, она посвящала все свое внимание, а мне, защищавшему ее беззаветно, горячо и полно, едва удавалось добиться от нее скупого слова и холодного взгляда? Конечно, она пришла к Холмсу, а я был всего лишь его тенью. Но хотел ли я всегда и везде, и возможно, до конца своей жизни, – оставаться всего лишь его тенью?!  

  Пока я задавался этим вопросом, Холмс, с привычным ему умением не упускать из вида главное, вернул разговор в русло поставленной в начале встречи проблемы:  

  – Ценности вашего правления оказались неоднородны. В течение десятков лет вашего царствования они менялись, – и лишь вы все это время оставались некой коронованной константой, связывающей воедино времена и нравы. Не можем ли мы потому сказать, что ценности, которые вы считаете потерянными, были… лишь у вас в голове?   И тогда они не могли быть потеряны ни кем, кроме вас. Потому что ни у кого из ваших подданных изначально и глубоко внутри их существа этих ценностей не было…  

  Королева с гордым удивлением выпрямилась. С горечью должен признать, что катаракта добавляла ее взгляду некоторую долю самоуверенного неведения.  

  – Что вы имеете в виду, мистер Холмс? 

  – Но вы же сказали нам, что мы с моим другом Уотсоном были придуманы этим господином… сэром Артуром Конан Дойлом, если не ошибаюсь? И что люди со всего мира через сто лет после того, как этот славный сэр придумал нас, охотно платят деньги за то, чтобы читать о нас книги, смотреть про нас фильмы и посещать квартиру, где мы с моим другом никогда не жили?  

  Королева кивнула.  

  – Не можете ли вы предположить, – коварно продолжил Холмс, – Что подобный же процесс сочинения ценностей имел место и в случае вашей пропажи?  

  Виктория недоуменно посмотрела на него.  

  – Как вы можете так говорить! – вскричал я за нее, – Не смейте, Холмс! Вы переходите границы! Как же не могло быть чувства долга у каждого из тысяч храбрых английских офицеров, отдавших жизни за свою королеву?    

  – Ценности – лишь цвета, в которые люди красят вечные движители человеческого общежития, – доброжелательно отвечал мне Холмс, – А именно, боль от своих травм и непременную необходимость организму двигаться, чтобы размяться и согреться.  

  – Что такое вы говорите? – опешил я, - Вы сводите людей к организмам? Человек не животное, мистер Холмс, чувством долга человек преодолевает в себе животное начало, именно им руководствуются лучшие представители человеческого общества, двигая социум по пути прогресса.  

   На это Холмс поднял брови.   

   - Я объясню вам про прогресс, Ватсон, - сказал он, выбивая трубку в пепельницу, - Представьте себе вагоны поезда. Вагоны одни и те же, путь по рельсам неуклонен, но на каждой станции истории вы перекрашиваете вагоны в новые цвета. Необходимая для выживания жестокость перекрашивается в чувство долга, чувство долга вдруг засветится оттенками толерантности, а толерантность переходит в мягкотелость, разложение, свободу индивидуальности. Страх перед жизнью приобретает благородный окрас пунктуальности и дисциплины; пунктуальность, произошедшая от страха наказания и старательности в исполнении приказов, перекрашивается в трезвость рассудка, на следующей станции – становится аналитическим умом, затем научным знанием, а далее сияет уже всеми радугами художественного сочинительства. Дело в том, что в поезде есть последний вагон под названием «художественное творчество», полный бочками с красками, которыми на исторических станциях и освежаются все вагоны в составе. Вагон, который следует сразу за локомотивом первым, – в нем едут страх, боль и жадность, - могут быть перекрашены в долг, - или на следующей остановке хоть в толерантность, а далее, к примеру, и в полную свободу и независимость личности от общества. Вот только поезд куда ехал, туда и продолжит ехать, - перекрашивание вагонов в новый цвет ничего не поменяют ни в скорости движения поезда, ни в его конечной цели.     

  Он сделал паузу, пыхнул пару раз трубкой, потом закончил, обращаясь уже к Виктории:  

  – Так что, спешу вас разочаровать – ценности вашей эпохи никто не крал, потому что их, разумеется, никогда и… не было.  

  Испытывая чувство сильнейшего негодования, я хотел было привести заносчивому философу сотни примеров того, как лучшие представители нашей нации, ставящие во главу угла ценности многовековой традиции, пропущенные через их жертвенные души, чувство долга перед согражданами, ставшее стержнем их существа, отдавали здоровье и жизни во имя страны и королевы, способствовали движению империи вперед по пути справедливого устройства общества, просвещали и воспитывали на этом пути народы... – но королева, повелительно остановив меня рукой, обратилась к Холмсу:  

  – Интересно будет узнать, кто, по-вашему, мистер Холмс, находится в локомотиве?  

  Холмс невозмутимо пыхнул трубкой:  

  – О, машинистов всего два. Первый из движителей общества определяется простейшим соображением: любое тело занимает в пространстве чье-то место. Заметьте, чье-то место. Даже если мы просто вытеснили собой из пространства воздух, своим дыханием, - при этих словах Холмс выпустил изо рта ароматный клуб дыма, – мы занимаем в мире место, мы оформляем мир своей волей. Все сущее соревнуется друг с другом, – он на секунду повернулся ко мне, – Предвидя ваше возражение, Ватсон, скажу, что вовсе не обязательно лучшее, с нашей точки зрения, в этом соревновании заменяет худшее. Сильнейшее непременно заменяет слабейшее, вот в чем штука.  

  Он откинулся на спинку кресла и заложил нога на ногу.  

  – Далее вы можете сделать это сильнейшее или желающее стать сильнейшим привлекательным для вас, раскрасив добродетелями на выбор. Точно так же вы можете раскрасить слабейшее в цвета порока и заблуждения.  

  Я готов был возразить Холмсу сотней аргументов, и уже набрал было в легкие этот его пахнущий ароматным дымом воздух (который, как уверял меня попавший в плен наркотических иллюзий мыслитель, вытеснял меня из Вселенной своим присутствием), но королева, не оборачиваясь ко мне, снова сделала мне рукой знак молчать. На этот раз она и сама ничего не сказала, но лишь пригласила Холмса кивком головы продолжить.  

  – Второй машинист поезда, если желаете, – полу-прикрыл глаза Холмс, – Вечное людская потребность иметь вокруг себя людей низшего порядка, и желание закрепить их в роли таковых, придумав для того разной степени сложные или красивые объяснения и общественные институты – от благотворительных обществ, до классовой системы, до расовой теории, и даже до религии. Это дает людям, попавшим благодаря вышеназванным механизмам сегрегации в верхние слои общества, чувствовать в себе некий стержень довольства и самоуважения, который зовется культурой. Проще всего, конечно, получается вывести в низший порядок людей кардинально отличных от самих придумывающих этот низший порядок, то есть, вывести в него таких людей, какими придумывающие низший порядок никогда не рискуют стать сами – например, сделать низшими существами людей отличных по расе или по языку… А впрочем, сгодится и имущественный ценз.  

  Он поднял брови и заметил:  

  – Со временем, впрочем, механизмы выведения людей в категорию изгоев могут становиться весьма изощренными.  

  – Англия приносит цивилизацию в отдаленные уголки планеты!  

  Это выкрикнул я. Королева недовольно посмотрела на меня, но я был уверен в своей правоте, и не мог более позволять зыбучему песку софизмов Холмса засасывать истину в свою бездушную воронку, – Народы с приходом колонизирующей нации ускоряются в развитии, – это известно еще из римской истории!  

  – Лишь поезд целиком, движущийся по рельсам, определяет направление движения и делает понятной цель этого движения, но никак не цвет вагонов, – не обращая на меня внимания, Холмс смотрел на королеву (меня опять не было рядом с ним!), – Человек предсказуемо прощает другому те слабости, недостатки, а пуще объективные физические и внутренние особенности, которые могут со временем появиться в нем самом, но ненавидит тех, кем он никогда не сможет стать, тех, в ком проявляются качества, не могущие присутствовать в нем. Мы терпимо относимся к старикам и инвалидам, ибо сами неизбежно постареем, и никто из нас не может заречься от потери руки или ноги, но мы не считаем всерьез людьми представителей других рас, уродов от рождения и подобных им. Все они вполне годятся для рельс, по которым едет поезд. Так что, если первый машинист поддает пару (тут Холмс опять выпустил облако дыма), второй беспрестанно укладывает впереди движения поезда рельсы. Впрочем, рельсы ложатся уже на вполне готовую насыпь, и служат лишь опорой поезда, но не определяют направление его движения.   

  – Ваши взгляды устарели! – гневно выкрикнул я, – Прогрессивные люди по всему миру считают, что негры вполне заслуживают права жить свободно, пусть, конечно, лишь строго в отведенных для этого местах!  

  – Оставьте негров в покое, Ватсон, – Холмс насмешливо посмотрел на меня, – Вспомните о людях талантливых, о гениях. Не имея возможности сами стать людьми умными, проницательными, тонкими, обыватели ненавидят талант. Насильно опустить талантливого и умного человека до уровня низшей категории людей – первейшее дело взбунтовавшейся толпы. Наблюдая вас сейчас, я почему-то особенно сейчас это ощущаю.   

   В этот момент я почувствовал внутри себя к Холмсу какое-то новое отношение, за все время нашего знакомства со мной никогда такого не было. Кипящее негодование охватило меня, –  при этом нечто леденяще-бесстрастное, расчетливо-отрицающее тоже было в нем, – словно речь шла не о моем друге, – но даже и не о недруге, – а вовсе о нечеловеке, о неком чуждом и угрожающем моему спокойствию и самой моей жизни существе, которому я ничем не был обязан.  Он унизил меня своей последней тирадой до последнего предела, – и сделав меня ничем, сам обрек себя на небытие.  

  Я обернулся к королеве, и увидел ее молчащей, опустившей голову, - за время рассуждений Холмса она сделалась совсем седой.  

  – Не слушайте его, Ваше Величество, – взмолился я, подходя к ней, сжимая руки на своей груди, – Он начитался этого сумасшедшего немецкого профессора... 

  Словно меня в комнате не было и слов моих она не слышала, королева обратила свой взгляд на человека с трубкой :  

  – Во время ваших самых громких расследований, мистер Холмс, в 1889 году, мне было семьдесят, но я по-прежнему встречалась с министрами, читала и подписывала документы, вычитывала постановления судов, исправляла и дополняла указы. Четыре огромных тюка с бумагами прибывали во дворец каждый день, и с помощью своего слуги Фрица Понсонбай (Fritz Ponsonby) и своей любимой дочери Беатрисы я успевала рассмотреть их за день все. 

  – Я знаю, Ваше Величество, знаю! – простонал я, все прикладывая руки к сердцу,– Уже скоро (в 1897 году) мы будем праздновать ваш бриллиантовый юбилей на троне!...  

  Все так же не замечая меня, она грустно проговорила:  

  – Я делала всё это, надеясь что ценности моей эпохи останутся после меня.  

  – И для этого вы согласились на то, чтобы после вас трон перешел к старшему сыну Эдварду (Берти), развратнику и жуиру, не имевшего даже близко вашего представления о долге? – вынув трубку изо рта, Холмс в упор посмотрел на нее, а затем безжалостно продолжил, – После юбилея вам останется не так долго жить. Насколько я могу судить по отекам на вашем лице, вы умрете не позднее января 1901 года…  

  – Довольно! – вскричал я, быстро подходя к ее креслу, закрывая своим телом королеву и гневно глядя на Холмса, – Вы перешли все границы!.. Вы чудовище, Холмс, и всегда им были! Кокаин позволил мне увидеть вашу истинную сущность!  

  – А что вы защищаете, Ватсон? – посмотрел он на меня со своего кресла, прищурив глаза, и, видя его расслабленную усмешку, я почувствовал набухание внутри себя нового протуберанца гнева.  

  – Я защищаю королеву! Я защищаю нашу страну! Идеалы! – срывающимся голосом прокричал я, чувствуя себя тысячу раз правым.  

  – Оглянитесь, Ватсон.  

  Полный нехорошего предчувствия, я обернулся и застыл в изумлении: кресло за моей спиной было пусто. В растерянности я посмотрел по сторонам, королевы в комнате не было.  

  – Вы защищаете воздух, Ватсон. Воздух, который вытеснили из пространства, заняв его своим телом.  

  Ни слова не отвечая, я смотрел на него.  

  В этот момент я чувствовал сильнейший гнев и одновременно глубочайшее отчаяние. Человек, которого я столько времени считал своим другом, который восхищал и вдохновлял меня своим умом, своими знаниями и честностью, пал в моих глазах, превратясь в беспринципного ритора.  

  Я вдруг с какой-то моментальной остротой понял: Холмс никогда до этого и не был моим другом. Этот человек всегда только подавлял меня, унижал, использовал как подсобный материал для своих холодных психологических опытов, гонял как подсобного рабочего в своих расследованиях, - он был всем тем, что мне было отвратительно в людях... 

  – Не обижайтесь, Ватсон, но вы всего лишь средний обыватель, – услышал я из кресла, – Честный, добрый, законопослушный и наполненный ценностным вздором обыватель.  

  Бледное солнце гнева взошло во мне и окатило сознание холодным бешенством. Поняв, что я должен делать и не борясь с этим намерением, – так как в детстве я понимал ясно, что должен сделать, не думая, что именно и как делать, а делая что-то только потому, что мне приказал это сделать отец, – я протянул руку к каминной полке. Подаренный Холмсу кем-то из клиентов, охотничий нож с резной рукояткой нож всегда лежал там, хозяин кабинета вскрывал им почту.  

  – Не делайте этого, – услышал я голос Холмса.  

  Я быстро обернулся, но мой бывший друг не поворачивался ко мне в кресле, а судил о том, что я делаю, как всегда, затылком.  

  – Вам не следует больше пить алкоголь и принимать наркотики, потому что токсические субстанции усиливают в вас бредовое чувство «Я».  

  Но мое «я» знало, что делать. Взяв в руки нож, я сделав три неслышных шага по ковру и оказался стоящим прямо за спиной Холмса.  

  Несчастный нелюдь, вообразивший, что мозгом он может расплетать и вновь заплетать по-своему золотые нити дорогих мне понятий!  

  Я наклонился, обнял его сзади и нежно и сильно толкнул ему нож под левое ребро, туда, где столько раз видел в анатомическом театре сплетение коронарных артерий. Он охнул, поднял руки вверх и обнял меня за шею. В ужасе, я хотел было отцепить его руки от себя, но те вдруг вошли в мои плечи, срослись со мной, а мои собственные руки опустились Холмсу в грудь и утонули в ней, словно в мягком воске. Наши тела все сильнее тянуло друг к другу, через мгновение, пройдя сквозь кресло, я окунулся в него весь, и словно опустился в горячую ванну. В следующий миг сердца наши забились, как одно...    

____________________________

  Спросонья он пошарил рядом с собой рукой на низком столике, разыскивая очки.  

  Найдя их, нацепил на нос и смущенно улыбнулся хозяйке.  

  – Право, вам не стоило так обо мне беспокоиться, миссис Ватсон.  

  – Но, мистер Конан Дойл, – возразила та, – Вы уже два дня не выходили из комнаты! А потом вдруг я услышала из-за двери, как вы разговаривали сами с собой, ругались и поносили кого-то на чем свет стоит, причем делали это разными голосами! Но когда вы начали стонать, как будто вам сделалось плохо, я не выдержала…  

  Хозяйка покосилась на пустые бутылки из-под виски, стоявшие и валявшиеся в беспорядке на столике и на полу.  

  – У меня острый творческий кризис, миссис Ватсон... Я заснул в кресле, и мне снились кошмары.  

  – Все это не мое дело, но я очень рада, что теперь с вами все в порядке.  

  Она помедлила.  

  – Во вчерашних газетах я прочла: «Сэр Артур Конан Дойл не пришел на встречу с читателями и не дал ничего о себе знать». Я опасалась, что в дом скоро нагрянет полиция!  

  – Вы правильно сделали, миссис Ватсон, что открыли дверь своим ключом и разбудили меня. Сейчас я приведу себя в порядок, и вы сможете здесь прибраться.  

  – Вы знаете, что я всегда к вашим услугам, мистер Конан Дойл. 

  С лицом, долженствовавшем свидетельствовать о смирении перед несовершенством мира, хозяйка направилась к выходу.  

  – Миссис Ватсон!  

  Она обернулась. Конан Дойл помедлил. 

  – Я даю вам честное слово больше никогда не напиваться и не тревожить вас своим поведением. Вино и... – последнее дело для писателя.  

  Не ограничившись этим, он решительно добавил:  

  – И знаете еще что, миссис Ватсон? Чтобы доказать вам свое искреннее раскаяние, я дам обет больше никогда не пить, и немедленно засяду за стол и напишу о вреде виски повесть. Я назову ее "Последнее дело Шерлока Холмса". 

  На это хозяйка лишь усмехнулась. 

  - Все это не мое дело, - повторила она, подхватила со столика у двери грязный стакан и вышла из комнаты.

*    *    *