Путь до дома - дом

1

Человек проходит как бродяга

то, что не проходят в средней школе.

Так сильна беспочвенная тяга

оседанья в нем аэрозоля.

В нем преобладает резкий климат

над седой равниной моногамий.

Он идет и мнет собой суглинок

в нечто рукотворное – ногами.

Ровное, присыпанное снегом,

лысая растительность, имаго –

все, что отличает по побегам

доктора от доктора Живаго.

2

Плоскостопие мира ровняет покатость шара.

То есть через века

все вернется к началу времен. Из его футляра

вынут, как из мощевика:

черепаху, футбол - и земля превратится в поле.

На воротах – Яшин. На поле – львы

и тельцы пасутся в одном глаголе.

И шнуровки крест – точно швы – наложен

пОверх предтечевой головы.

Так же в дождь намокает кожа.

Тяжелеет поле и палевый звук мяча

выцветает в память, которая в нас похожа

на дельту впадающего луча,

на дельту луча, впадающего в безбожье,

ибо плоскость двумерна, а стало быть, невозможны

одиночество, Троица и ничья.

3

Окунаясь в чан маршрутки,

ты окрашиваешь нить

путеводную в нечуткий

к переменам цвет, в котором

можно смерть свою хранить.

Будет рвение мотора:

все порвать – но в этом и

назначение колора –

наволакивать слои.

Чтоб когда ты просушила

своей жизни вещество,

только кровь текла по жилам,

кровь и больше ничего.

4

Мы с тобой в лихое глухозимье

проработаем, душа, на керосине.

У тебя глаза – на мокром месте,

у меня – осина на осине.

У тебя фигня – на постном масле.

У меня светильники погасли.

Влей мне, что ли, маслица в коптилку-

прояви коммерческую жилку.

5

Бьется в печурке поленце в агонии.

Мята души без остатка

чайной себя отдает церемонии.

Сердца кровавая складка

словно морщины растянутой кожица

с холода ежится.

Вот человека в тепле разморило!

Стал он варением из розмарина,

гуммиарабиком, в снедь

смерти добавленным, точно мерило

точки смерзанья обратно в камедь.

Стал регулятором влаги,

нежности в кожаной фляге.

И он узнал – то, что (может быть) в детстве

знают горячие дети:

словно таблицу простых соответствий

и отношений всего ко всему,

что существует на свете

и не доступно уму.

И он узнал – и забыл. И очнулся

от забытья. И сказал Цыганов 

в сердце свое – точно в гулкий колодец:

хочется холодца!