Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Рассказ "Красная стена или конкурсный сценарий" /Посв. памяти Б. Е. Немцова/

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2624
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

«Мой город – склеп.

Моя страна – могила.

И сохранить его –                                                              

               Я был не в силах;                                                                                 

И уберечь её – Я не сумел». 

*** 

Возвращаться не легче, чем уезжать – это сложное чувство Андрей испытывал уже вторые сутки и, кажется, только в настоящую минуту начинал понимать, сколь будет труден выбранный им путь. Собираясь в обратную дорогу, он представлял это делом нехитрым – студенты легки на подъем, лететь только долго – но вот, десять часов в полете, одиннадцать на земле, и любимый аэропорт Инчеон замаячил вдали, под крылом, маленькой расплывшейся от скорости и ветра, светло зеленой каплей.

Стюардесса сделала замечание, Андрей опустил шторку и сел в вертикальном кресле, в зафиксированном-твердом положении, ремень безопасности неприятно давил ему живот – гастрит давал о себе знать тяжелой, трудно сдерживаемой отрыжкой – хотелось пить и еще больше есть. Корейская жвачка дела не поправила, от нее сильнее разболелись десны, и разыгралась жажда, барабаня по стенкам желудка, вызывая изжогу. Андрей жалел, что истратил последние деньги на сувениры и кофе, но он не мог не купить в подарок отцу того черного, как уголь, аборигена в набедренной повязке с копьем, и всяких корейских безделушек для мамы и родственников.

Самолет выровнялся. Табло замигало зеленым, предлагая отстегнуть ремни – Андрей это понял по характерному сигналу и охотно выполнил команду. Он открыл иллюминатор, но сразу захлопнул, смотреть было не на что – одни облака – вспомнился Галич. Донормил, церукал и валерьяна положенные на гастрит и сверху две чашки капуччино в транзитной зоне, и без счету на прежнем рейсе KE124 (Брисбен – Сеул), давили на грудь и на голову. Хотелось отвлечься, вздремнуть, но сон не шел; он вспомнил, как вкусно кормили на борту корейских авиалиний. Кофеин, наверное, погасил действие снотворного – хмуро подумал Андрей. Глаза и лицо его заплыли в туман, сиреневый, как плитка на домах по улице Марксистской, где он родился и прожил детство, мечтая об археологии; и куда летел, полон сомнений и страхов. Надо было остаться – думал он – хотя бы в Сеуле, дня на два или на пять, как предлагал папа, а что если я передумаю? – он вспомнил Мин Джи, которая, должно быть, дома, с родными.

От Марксисткой, он мысленно, чтобы не думать о грустном, прошелся до Таганской. Вдоль красной стены – то ли порушенного, то ли восстановленного – монастыря. У ворот ЦПКиО взял левее, до здания суда – Андрей помнил суд над художниками и крестный ход в поддержку духовных скреп, и себя, праздношатающегося, маршрутом 63 троллейбуса, через площадь с театром и вестибюлем метро. Вниз по Верхней Радищевской – Андрей оглянулся на Нижнюю, там, в Русском Зарубежье, продавалась Австралийская мозаика, в левом флигеле, в магазинчике хороших книг. Сейчас, на расстоянии он виделся Андрею лавкой древностей, продажей случайных вещей. Дальше, к Яузе, мимо Иллюзиона и Иностранки, и Кошелей, которым памятником торчала вентиляционная шахта метрополитена в сквере «героев-пограничников». На углу Солянки и бульвара синели когда-то четыре буквы «В.И.Н.О» – папа говорил – и народ бился за открытые двери. Яузские Ворота величием скальных пород оттеняла высотка на Котельнической – он вспомнил Глику Новотканную и на контрасте ее золотых кос – свою Мин Джи.

Он шел по Солянке, вдоль пилонов Воспитательного дома (все что осталось) Андрей ревностно относился к старине, но Москву знал плохо. Это, в сущности, был единственный маршрут, который он мог пройти закрытыми глазами, хотя прожил всю жизнь до отъезда на Таганке. Фасады скоро выветрились, география в его голове не держалась. Он поглядел на Кирилла и Мефодия, с крестом и книгой, и переходить к памятнику [по подземному] не стал. Поднялся по проезду вверх, вдоль дореволюционных фасадов, свернул на светофоре к Политеху и прошел в сквер, к Соловецкому камню.

- Могу я предложить вам воды?

Стюардесса перегнулась через сидящего рядом пассажира, откинула столик от противоположного кресла, поставила бутылку и рядом пластиковый стакан. Крайнее место пустовало. Андрей скучал по Мин Джи. Стакан убрал. Пил из горла.

- А можно кофе? – попросил он.

- Вы просили воды – парировала стюардесса, и голос ее слился с открываемой Андреем минералкой – тот же тембр – подумал он и ничего не ответил.

- Кофе будет вместе с завтраком – сказала стюардесса, удаляясь. От окна Андрей не мог видеть ее бедер, поглядел на плечи, широкие как у вешалки.

Следом покатили тележку с наушниками. Андрею захотелось умыться, но он не решился встревожить вытянувшегося по левую руку от него, в откинутом кресле, в сонном положении, мирного южнокорейского мужчину сильно пожилого возраста и предпочел подождать, пока это сделают за него стюардессы. Ждать пришлось не долго, та, что катила тележку, остановилась и та, что отвечала за наушники, настойчиво потыкала ими в спящего, тот отреагировал привередливо – всхрапнул.

- Что делать то? – спросила одна красавица у другой. Засунь куда-нибудь – ответила та. Наушники легли дедушке под руку, и тележка поехала дальше. Андрею тоже перепало, и он, завидуя спящему, решил не умываться. Интересно – подумал Андрей – это у него от природы или тоже на таблетках? Полет проходил нормально, в зоне турбулентности качало, животу приходилось тесниться в ремнях, наконец, покатили еду. На экране перед ним играл фильм – Блондинка за углом – музыкальная рука легла на клавиши рояля, и знакомый голос завибрировал в наушниках. Касалетка была горячей, под фольгой запеченная телятина – Андрей попробовал – сильно переперчена – а какая у них, интересно, рыба? Где-то на сцене с луком, он, давно не пробовавший мяса, обсасывал косточку и принялся за десерт – картина сильно захватила его – желудок жгло от перца – творожная запеканка таяла – но в целом, как решил Андрей, Аэрофлот стал лучше усваиваться, в смысле хотя бы пищеварительном. Кусочек дарницкого после долгих лет слайслов тоже воспринимался, как десерт и запах действовал, как хмель. На баночке ФРГэшного Андрей откинулся. Самолет скоро влетит в воздушное пространство России – думал он, начиная засыпать, и сделал фильм громче.

Камень на мраморном постаменте стоял перед глазами Андрея и не давал покоя. Он спрятал глаза в ладонь, массируя виски, соответственно положению, большим и безымянным, погружаясь в тревожную дремоту. На экране играла вторая музыкальная вставка: «мы принимаем иногда порок за добродетель». Во сне Андрея мучил стыд, ему снился тот октябрьский день накануне отъезда, он стоял у камня и звонил по мобильному Семену Самуиловичу, старому узнику Сухановки. Его сборник стихов с номером телефона, Андрюша нервно крутил в руках, в течение всего разговора, и слушал, как звонкий, совсем не старый и чрезвычайно живой голос степенно объясняет ему, что надо сделать, чтобы получить следственное дело деда. Андрей зачем-то сказал деда, а не прадеда, но, в сущности, не принципиально. Ведь, верно? Кузнецкий, 22 – записал Андрей – за площадью Воровского – записал телефоны, инструкции.

- Вы придете тридцатого? – спросил С.С. на прощание.

- Да, обязательно – заверил его Андрей, и получилось, что соврал.

Тридцатого он усиленно паковал чемоданы. Он мог, конечно, пойти и зачитать краткую справку из дела прадеда, расстрелянного на полигоне Коммунарка в тридцать седьмом, но надо ли это было кому-то услышать? Мартиролог издан и – кому надо – прочитан. Андрей сомневался, что это кому-нибудь надо, он брал выше, он желал написать об этом времени книгу, и издать ее, хотя бы одним экземпляром, и название придумал – «Разбойники с Большой Коммунистической». В тишине Таганки, Факельный переулок – малая родина Андрея – сохранился дом и квартира с решетками, разделенная при поздней перепланировке, в районе кухни, салоном-парикмахерской. В ней прадед жил, в ней пил портвейн, ожидая ареста, и был арестован пятого сентября, а девятого декабря – расстрелян. С этого дома и должна была начаться книга, в ночи, тарахтением мотора и гаснущими окнами, там есть арка, через которую, согласно образной метафоре, придуманной Андреем, должна была пройти машина с надписью Хлеб или Рыба. С сожалением, Андрей узнал, что этого не получится. Та часть дома, где арка, как выяснилось, выстроена позже – это отрезвило его. Дало понять, что амбициозный замысел требует довольно кропотливой, архивной работы, что для развития сюжетной линии, кроме нескольких выдуманных сцен, нужны факты, за ними Андрея и потянуло в архив.

Самолет тряхнуло. Андрей открыл глаза, на автомате перезапустил тот же фильм, другого смотреть было нечего, приоткрыл пластиковую заслонку, шторку, взглянул краем глаза на голубое, безоблачное небо – облака все внизу – подумал Андрей, зевая, опустил шторку, поднял с пола шерстяное одеяло в герметичной упаковке, вскрыл ее и закутался теплее в шерсть. Отец говорит, что архив ФСБ открыт и таблички с именами жертв вешают в рамках государственной программы, а не в форме частной инициативы – отец обещался заказать одну, к приезду Андрея – в самом здании уже планировался музей памяти жертв репрессий. Столетнего государственного террора: 17 – 17. Когда отец сказал об этом, Андрей не поверил, даже глупо пошутил. Любой власти этот камень – на шею, а тут еще память.

Если оппозиция, наконец, консолидировалась – думал Андрей – и даже армия на стороне народных сил, то почему отец так настаивает на продлении студенческой визы, хотя бы на год, а лучше на два; а в идеале – безвылазно, до австралийского гражданства? Андрей устал лететь – ноги ватные – сиреневая дымка дремоты оформилась в фигуру из бондарчуковской эпопеи. Бледное лицо Князя Андрея, искаженное гримасой отвращения, глядит на купающихся в фонтанах Манежки, как в фильме, на срам купающихся солдат. Срамота, как традиция – граждане и гражданки в цивильном без осуждения глядят на синие трусы и мокрые, волосатые ноги. Ордена на нательном белье – на тельняшке. Неужели всему этому конец? – думал Андрей и не верил. Неужели военные устыдились, и мудрость просветлила лица их? Неужели они внемли, что честь не в петлицах; что ни один офицер ордена надеть не должен сметь, после того, что случилось с Сакалаускасом или с Сычевым?

Ладно, военные, а следственные органы? – он хорошо помнил Хамсуд и как стоял напротив его окон, одним из первых, где-то до полудня, с плакатом на груди, призывавшим тогда действующего главу правительства помиловать нынешнего, сидевшего тогда. После полудня требование заменили на «освободить» – но Андрей стоял до полудня. Принципиальность эту Андрей понимал, и ему неловко было призывать к тому, чего он не разделял, он желал не милости, но свободы. Акция под оранжевым флагом проходила в форме одиночного пикета. Андрей накануне вступил в это общественное движение, подписал официальное заявление и перешел из разряда «сочувствующих» в стан «соучаствующих». Из-за этого расхождения не поделили когда-то свою партию Мартов и Владимир Ильич. Для Андрея это тоже было важно. Он заполнил анкету, съездил на Покровку, на втором этаже, в съемном офисе – очень уверено – в конференц-зале, за большим столом, поведал о причинах, приведших его к убеждению. Узнал, что много новых членов активны только поначалу, а потом сдуваются. От него ждали гражданского мужества и соучастия. Этого он не обещал, удержался, но попросил оранжевый значок, круглый с логотипом. Тогда же он познакомился с переводчиком – Александром – москвич, как многие уехал в Перестройку – и вот, вернулся. Андрей не пропускал полезные знакомства.

В тот памятный день, Андрей вышел из здания вокзала не с чувством гражданского долга, причина была прозаичней. Он шел оглядеться, еще в офисе Андрей ощутил ту едва уловимую атмосферу самодеятельности, в которой он вращался, когда состоял в строгинском турклубе. Вспомнились слова Александра об эклектичности: в цветах украинских протестов и с именем польского профсоюза. Атмосфера уютная, воскрешала в памяти дни подростковой вольности, походов и байдарок. К политике, только, эти светлые образы… не провоцировали – Андрей сомневался, печально и сухо.

Когда он стоял на подъеме, с картонкой на шее, сомнение сменилось волнением. Он твердо знал, что преступления в его поступке нет, но чувство вины было; он стоял, как на паперти, не требовал – просил. Из окна третьего этажа ему энергично махали, Андрей забыл очки, лицо размыто, вгляделся – это журналист с Эха, Матвей, как же его фамилия, забылась. Андрей хотел ответить, но – на посту – растерялся. Надо было улыбнуться, откликнуться, но он стоял как камень и отвел глаза. Убедил себя, что не ему. С какого-то момента стал ждать, когда сменят – в таком положении он скорее напоминал сошедшего с витрины на перекур манекена, чем протестующего оппозиционера. Смена не заставила ждать, минут пять, и на его месте стоял товарищ, который в обычной жизни врезал замки и навешивал двери, а в общественной – срезал петли и срывал покровы с коррумпированного режима.

Андрей позавидовал этой мужественной выдержке со сросшимися бровями, в джинсовой жилетке со значками. Его собственная маскулинность, на этом фоне, выносила мусор из общественной уборной. Сдав пост, Андрей пошел прогуляться и вернулся ко времени, которое указал ему тот же товарищ, Дима. Угостился минеральной водичкой, поздоровался с Александром, отстоявшим вахту, и стал глядеть политика, когда-то самого молодого на политическом Олимпе, плейбоя. Сегодня он седел, но марку держал и осанку. Андрей ждал автограф, но обратил внимание, что требование на шее политика переписали и задумался, как это с ним бывает, когда очнулся, тот шел к нему спиной – высокая, плотная, хорошо сложенная фигура – давал интервью девушке с микрофоном. Про автограф пришлось забыть, да и само забылось.

- Ну что, придешь тридцать первого? – спросил Дима, когда они переходили по мосту к вокзалу, с Надеждой и Александром.

- Да, конечно – Андрей отреагировал не сразу, он думал, и бдительность свою предусмотрительную потерял. Пришлось идти, чтобы не быть «соврамши». Дабы укрепиться в решимости или на добрую память, на случай, если не доедет, Андрей подарил оранжевый значок Александру. У Димы их и так был полный кардиган, а Надежда была их куратор и, следовательно, тоже при полном параде.

На Маяковку он шел от Пушкинской, чуть с опозданием, вдоль улицы стояли автозаки, в первом из них он заметил Александра, тот сидел у передней двери, с чемоданчиком на коленях. На лацкане вельвета Андрей разглядел свой значок, три белых человечка на оранжевом фоне. Песочный пиджак Александра был чист и опрятен, на коленях лежал дипломат, на нем – руки, ладонями внутрь. Казалось, он собрался ехать на конференцию, а не в спецприемник ОВД "Тверское" или "Красносельское" (где еще располагался военкомат, не дававший покоя Андрею) – морщинистое лицо, очки, седина. Андрей поздоровался, охранник отогнал его. Через пару шагов, у другой машины встретил Диму, в пол оборота к стеклу, в задней части консервной банки. У самой площади Андрей остановился, недолго наблюдал, развернулся и пошел переулками к Чистым прудам. Это было давно, но разочарование не изгладилось.

Теперь, в самолете, на возвратном пути, он, подобно Ф.И., умом не в силах был понять, куда он ехал и только верил; и, к сожалению, не в себя, но в страну. Он вспоминал, с каким воодушевлением слушал за 10000км. от Москвы, сидя в StateQueenslandLibrary, открытой для всех желающих, в контрапункт Ленинке, с вайфаем, со стеклами в пол – одна, сплошная collaboration-zone на SouthBank – после занятий в GriffithFilmSchool, обращение главы переходного правительства. В прошлом, крупный бизнесмен и сиделец, триумфально прибыл из Швейцарии (и не в пломбированном вагоне – предвкушаю чью-нибудь постмодернистскую иронию – а свободно, открыто), на территорию родного государства. Возвращение это щедро освещалось прессой, транслировалось по городам и весям, даже Вести ВГТРК, даже Раша Тудэй. Не может быть – думал Андрей – этого не может быть. Это не было похоже на тихое и скромное возвращение Андрея Дмитриевича.

Это был триумф свободной России под громкие аплодисменты всего: борьба с коррупцией; вхождение в семью европейских народов; независимый суд; представительный парламент; свободные выборы… Политика Покаяния. Андрей, обладай он двойным лорнетом, навел бы его всенепременно на эти два слова, у него закружилась голова. Он достал из кармашка переднего кресла бутылку начатой минералки и отпил, два глотка – Политика Покаяния, интересно, как они себе это представляют? И возможно ли, чтобы у России был свой Вилли Брандт?

Ладно – решил Андрей и провел ладонью по бакенбардам – я все равно не Черномырдин и самолета в воздухе не разверну. Фильм шел о свадьбе – Андрей узнал марш Мендельсона – он нажал restart и фильм пошел по кругу. Пассажиров снова кормили. Андрей взял рыбу. Отделяя мясо от костей – укололся – вспомнился капитан Дикий, живущий на одном голодном пайке. Фамилия моряка и командира атомного подводного крейсера запомнилась Андрею ассоциативно – фамилия очень «морская», и еще Дик. Так звали первого пса в жизни Андрея, который был подобран им в Таганском парке, у футбольного поля за красной стеной. Дик спал там, на костях (на трубчатых), гонимый дворником и его колючей, дворовой метлой. Андрею было чуть меньше десяти, а Дику что-то около. Зрелый пес, злой и кусачий, он прожил в доме Андрея не долго, но успел взять в пасть его ладонь и покусать, Андрей тогда понял, чувство привязанности – это больно. Когда дед Андрея, заботившийся о них, умер, пес сбежал. Андрею было жаль Дика, а еще больше деда. Одиночество опустилось на его плечи. Карл Густав Юнг говорил в одном интервью, что где-то в возрасте одиннадцати лет он вышел из тумана и осознал себя тем, кто он есть. Андрею казалось, что в возрасте одиннадцати лет он только в этот туман вошел, густой, как вата и заблудился – год был 1999.

Неужели туман рассеется, и когда я сойду с самолета, все будет так, как в Брисбене или в Сеуле? Андрей не ждал много, он хорошо помнил тот год, седьмой класс, где его били по голове и по корпусу гриндерсы и камелоты, пока у него не выросли клыки и кулаки. Родители тогда переехали в Измайлово, и отец возил его на эту экзекуцию на машине. Андрей прощался с археологией и, торгуя себе тихие перемены за карманные деньги, интересовался маркетингом. 10 лет он тянул лямку в средней школе «с углубленным изучением предметов области знания Искусство» и заплеванной парадной, еще десяточку бегал от армии, что и довело его до Австралии.

Андрею вспомнился мастер-класс знаменитого [по вокалу, под гитару, молодого, за сорок, с прекрасными чеховскими чертами] учителя литературы Сергея Люпусова на конкурсе «Директор школы-2013». С.Л. предлагал тогда директорам представить себе два круга слева и два справа. Два слева – армия и тюрьма; два справа – библиотека и музей. Куда мы отнесем школу? – спросил директоров учитель и те, буквально хором – между казармой и шконкой. Андрею свело скулы, прямо на лекции по маркетингу в GriffithBusinessSchool: "Собаки, - едва ли не воскликнул он - все понимают!". И ему вспомнилось неутомимое астафьевское: "Душу Алеши наполнило то, что поселяется в казарме или тюрьме - тупое соглашательство со всем происходящим". Сегодня же Андрея опьяняла мысль о возвращении к родным пенатам в лапы. Он сознавал, что отбегался, что Австралийское образование (GFS, GBS), как GPS на российских дорогах, ведет его под кирпич и ничего не стоит, кроме денег. Андрей твердо знал к кому он возвращается: к Профессору Парнову, олицетворявшему в глазах Андрея блеск отечественной профессуры; к Рамзесу Валежникову, проводнику, изучавшему Москву экскурсионным методом, а не в шеренгу по два; к А.В. Белокрылову, мастеру музейного проектирования. Он долго их искал и за пару лет до отъезда он вышел на них, как Штирлиц на Гиммлера, но сорвался, уехал.

Когда-то, в детстве, он не тянулся к книгам, не читал приключенческих романов и не жаловал конфеты стратосфера, хотя следовало; но держал в руках Новую газету, которую приносил домой отец, и тем был жив в нем творческий и эстетический гений. Все остальное вокруг него было мертво. Так Андрей вышел на журналиста, пишущего на самые сложные темы. Тексты ее сильные, как сказал бы Астафьев, мускулистые, врезались в память Андрея. Когда он уже учился в университете [в РГГУ] эту женщину-журналиста убили. Проходя по Лесной он, иногда, клал на почтовый ящик у подъезда гвоздику, завернутую в прочитанный им номер НГ. Обязательно в прочитанный, иначе упаковка теряла смысл. Так Андрей и проходил под впечатлением весь институт, перенес изгнание из него ректора, автономии и атмосферы. Президент, из-за которого отец советовал Андрею этот вуз, как писали газеты того времени, «пошел на самоподрыв». Университет кончился, тогда-то Андрей и вычитал о капитане Диком. Его, ставший литературным, силуэт наложился внахлест на образ капитана Тушина и Ивана Локоткова [из к/ф «Проверка на дорогах»], на переведенных в литературу, капитана Колесникова и Марковца. Как можно служить на одном пайке, Андрей не мыслил, но думал, если есть в России такие капитаны, то он готов верить и в Алые Паруса.

Коммунистическую и единую партию запретили – вспомнил Андрей. Достал минералку. Вылакал до дна. Перевел дыхание, удовлетворенно. Пустую бутылку сунул обратно, в кармашек, помял пластиковый стаканчик, сонливость спала с век – он поморгал. Мысли бежали в прежнем направлении, но сиреневый туман рассеялся. Андрей нажал restart и принялся четко мыслить, глядя слепо на останкинскую телебашню в серой дымке, в фильме  на этом фоне шли имена актеров. Миронов в берете с батоном. Догилева блондинка из гастрономического. Крокодил Гена в Chrysler’e New Yorker – после брежневский год – с номером ЧМО единица три ноля и Рок-н-роллом aroundtheclock. Люстрацию обещают – думал он – неужели музей откроют?

Андрей услышал, как сыплется лук и поглядел на реальность очередей – вспомнился Клячкин и его слова: «Наконец-то! Потому что стыдно. Потому что хватит. Потому что столько издевательств над народом, со стороны кучки». Да, это был столетний фашизм, но люстрацию проведут. Интересно, как они себе это представляют? Музей откроют! Глава правительства на коленях и народ, встающий с колен. Желаемо, но не представимо, не сочетаемо. Как это будет? Андрей захотел написать в Фб А.В. и вынул из кармана айфон 3G, старенький, пообтершийся, поглядел на оранжевый самолетик – авиарежим – бросил в нагрудный карман, надавил затылком в спинку кресла.

Вообще-то – подумал Андрей – если КП запрещена, а красный цвет нет, значит, можно мыслить позитивно. Парламент избран, там есть все, от левых до правых, от умеренных до радикальных, только оставшиеся крайними - отсечены. Он вспомнил ту милую женщину, политика и антрополога из Петербурга, тоже убитую, которая пыталась провести этот закон. Вспомнил книгу «Дорога в Австралию» и первую главу «Красный холм. Прелюдия», где автор поминает патриотов с хоругвями. Сколько приличных людей – подумал Андрей – вымели эти хоругви. Он думал об авторе книги, изгнаннике, и об антропологии, на которую пошел, планируя остаться, и о своей статье, отправленной на конкурс Галатея, и о студенческом обмене, под девизом «Мир без границ», и о концерте Клячкина в МЭИ. И зачем он дал Мин Джи себя уговорить, сидел бы тихо, изучал аборигенов, ну и что, что профессор Парнов? Андрей вспомнил толпу россиян на SouthBank с транспарантами - You are welcome, Mr. P. на G-twenty! С недавних пор казачество Брисбена молчит; клир умеренно верит в Джорданвилль; не выражают, не возражают, говорят – давайте спорить!

Да, это плюс.

Может и Ленина из мавзолея…? – подумал Андрей и улыбнулся. Он вспомнил, как они с Мин Джи сидели в GriffithLibrary, перед экзаменами и их доставал Лысик – курица сорная, с лысой головой – он драл пакеты, разгуливал по столам, воровал еду и раскидывал землю. Андрей начал писать текстик, со вступлением: «Лысик был куреныш важный…» и разворачивал австралийскую фауну до салтыково-щедринских образов. Мин Джи срифмовала: «заводной и эпатажный». Они долго смеялись, а Андрей понял – текст обречен. Всплыли слова Бунина – «О, какое это животное!»; и Господин Гексоген с Бунинской премией. Странную я нашел себе кореянку – думал Андрей. Папа – харбинский русский. Мама - китаянка с острова Тайвань. С Тайваня Андрея унесло на «Остров Крым». Долго думал об этом, вспоминая о гордости, с которой Мин Джи рассказывала ему о дедушке, как с другими офицерами восьмой армии гоминьдана он отступал до Тайваня и удержался там, с боями. Коммунистические орды не перешли… Перекопа – хотел услышать Андрей, но там было что-то другое, он не запомнил. Его передернуло. Что это будет, если крепостники и верховники – снова?

Андрею подали предпосадочный кофе с булочкой – он не откликнулся – кажется, попросил минералки и был не правильно понят. Неужели это значит, что моим детям придется подклеивать веки, чтобы смотреть на великий русский мир увеличенными глазами? И нельзя будет усыновить ребенка, потому что она иностранка, а я еврей? И последний Хулио [Иглесиас] будет для них неофашист потому, что мыслит [иначе]? Его заклинило, он думал о железном занавесе и о визе в капстрану; и перед глазами возник портрет Мин Джи. Он напряжением всех сил вспоминал, сколько инстанций надо пройти, чтобы получить визу в капстрану. Пять? Четыре? Андрей считал, разгибая пальцы, он любил так тренировать память и, заодно, в процессе вспоминания, отвлекаться от негатива, этот процесс породившего. Секретарь парткома – раз, секретарь профкома – два (местком – подумал Андрей – это кто-то новый или тот же?), директор предприятия (Андрей отогнул третий палец и долго думал, разгибая следующий). Райком Партии (наконец выпалил Андрей и напряженно отогнул четвертый). Это все или есть еще? Андрею представились тетки в исполкомовских одежках, карикатуры на Шапокляк. Обкомовская выездная комиссия – обрадовано отогнул пятый палец Андрей и потряс сей пятерней перед носом невиданного им никогда обкома. На экране в переднем сидении крокодил Гена сдирал обои с железобетонной стены, которую не брали и победитовые сверла. Андрею пришло на ум настойчивое, словно дрель, слово «характеристика», подменившее собой, как говорил Лихачев, репутацию. Характеристика будила в Андрее то же гнетущее чувство чахотки, что и Подорожная в легких губернатора Австралии Лаклана Маккуори, путешествовавшего из Баку в Петербург, во времена каторги.

Андрей и в начитанности своей сомневался, а если дело бы дошло до личных качеств, то ничего приличного и написать было бы нельзя. Андрей вспомнил изначальную песенку крокодила Гены – «Взял я визу в ОВИРе, и из Ту-104 помахал на прощанье рукой» – ему стало не хорошо. Он вспоминал первый день за рубежом, в аэропорту Инчеон, в тот первый раз, когда он вылетел в Сидней. Никогда до того, он заграницей не был – эти мгновения пробуждения, сильнейшего эмоционального подъема. Он вспомнил профессора Плейшнера, как тот, окрыленный белыми листами бумаги, ждавшими его на рабочем столе и придававшими осмысленности и упорядоченности всему его существованию, шел на проваленную квартиру. Как он остановился на смотровой площадке, у парапета, сладко похлопал по кирпичной кладке, сплюнул на черепичные крыши – полтора часа достойной жизни.

Андрею в этом месте вспоминалась Прага, на подъеме от Нерудовой к Пражскому Граду, дорогой Кафки – он вспомнил Злато Улочку и личико Мин Джи, как она сказала ему в поезде из Праги в Мюнхен: «Кафка – какая смешная фамилия» и захихикала – как профессор закурил, как переложил ядовитую папиросу. Каждый жест в этом эпизоде был ценен Андрею. Профессор в движениях был свеж и музыкален, свобода оживила его, до момента с цветком, пока не вспомнил наставления Штирлица – Да, я ошибся – Андрей увидел, как профессор Плейшнер дрожащими руками надломил папиросу, очистил капсулу, положил на зуб, раскусил и выпал из окна – о, как Андрею стало не хорошо. Он снова положил ладонь на глаза, указательный и средний надо лбом, безымянный и большой, соответственно, легли в пазы на виски, и сдавили их, массируя, работал даже мизинец. Ему захотелось захватить самолет и развернуть его на Тайвань. Андрей сдержался – как и всегда, подумав о Плейшнере – он невольно представил, как тот читает лекцию, интересную, ведь он – искусствовед. Андрею представился профессор Парнов, в проеме окна, с папиросой...

Андрей поперхнулся – как смел он, наивно попасться на удочку ностальгии?! Нет! Не было никогда, и не будет в этом здании музея, кроме, разве что, зала славы, почета и процветания. Оно, это око Саурона, Ородруин чертов, скорее сам себя пожрет, переименует и подавится, чем сдастся на суд толконутых «с сильным – как говорит профессор Парнов – интровертным началом». Оно вышло сухим в Оттепель и в Перестройку, чем этот день им не сахар? Андрей встрепенулся – ФСБ под запретом! Преступная организация, я где-то читал! Хотя, что значит где? Весь фейсбук говорит! А если фейк? У всех сразу?! Да, отец был прав, надо было остаться на пятом континенте, оглядеться, а так еду в пекло ["пятый отдел", "пятая графа", "пятипроцентная норма" - пробежало в памяти Андрея и больно укололо в область затылка]. Он поглядел на безымянный палец левой руки и покрутил кольцо – хотелось бы знать, что с музеем. Да/Нет. Незнание в этом вопросе его бесило и от бессильной злобы, он вспомнил. Проглядеть эту новость без рефлексии можно было только очень долго поживе вне дома. А.В. разместил у себя на странице пост, Андрей даже не развернул. Столько было новостей, одна значительней другой. А.В. включился – значит, музей будет!

Андрей успокоился. Выдул остывший кофе. Проглотил булочку, искал бутылочку. Самолет заходил на посадку. Экран отключился. Андрей повеселел и вспомнил, как шел по Патриаршему мосту к обводному каналу, раздумывая, куда ему – налево или направо. Направо – Стрелка. Налево – РИК. По центру был, в то время, парапет. Недостроенная часть моста. Он встал там и задумался: магистратура или аспирантура, креатив или интеллигентная научная работа? Сойти ему предстояло направо, но это для начала и вовсе не означало тот выбор, о котором можно подумать. Он давно запланировал пойти и проголосовать – в Координационный Совет оппозиции. Он не ждал многого от этого органа, воспринял его как сигнал: консолидации, солидаризации, долгожданного единства всех тех, кто должен был по праву закона, общественного признания и договора, по праву избрания народным голосованием, заполнить собой государственную говорильню или плевательницу.

Андрей спустился по ступеням, повернул в противоположную от Дома на набережной сторону и пошел вдоль гранитных одежд реки на выборный участок. Он вспомнил, что планировал написать статью о строительстве образа Глики Новотканной, как реминисценции на Сонечку Ганчук. Он любил эту набережную, потому что она пропитана историей и лимонным сиропом с ромом, потому что в ней кондитерский колорит, камергерское спокойствие и революционный пафос. Андрей проголосовал за шахматиста, за политика с которым однажды стоял в одиночном пикете, за телеведущего с короткой фамилией и за его жену. От реки тянуло свежестью, от стен помещения – кофейным ароматом и благородным парфюмом. Андрей расставил галочки и в свое удовольствие гадал, что это мог быть за запах: John Varvatos (Artesian Aqua, приятный пряный папоротник). Tristano Onofri (наш одеколон, оффшорный шипр, древесный, мшистый, семнадцатого года, им видные чекисты добротно смачивали свои мясистые шеи и даже, говорят, передовикам перепадало). Salvatore Ferragamo (элегантный аромат, Aqua Essenziale, pour homme, mon chère amie, Je t'aime). Или простой Лакост (студенческий аромат, LivePourHomme, конечно, не для платиновых эгоистов).

Австралия радовала его обоняние среди прочих Жакаранд и Акаций еще тем, что от всего, буквально, в общественных местах исходил запах кофейных зерен и качественной парфюмерии; а материал городских пространств напоминал ему дизайнерскую или крафт-бумагу с напылением. Много света и сочных красок, пропитанных достоинством и элегантностью, создавали из мускатных масел оригинальный орешек, с сердцевиной. Все делалось объемным, казалось, только капни немного радости и city расцветет в многогранности. Москва, изо всех изобразительных средств, старалась не отставать. Андрей любил ее мануфактурный ландшафт Флакона, Фабрики Станиславского, Красного Октября, Винзавода и рельефность классических и барочных особнячков, но все это, казалось, мертво и серо без той последней капли радости, которую выкручивали, как мокрое полотенце на момент отъезда, выжимали на частные квартиры, начальствующие командиры.

Самолет шел на снижение, над Шереметьево, табло горело - пристегнуть ремни. Андрея ждал терминал D. Ему было трудно думать, что если бы тогда, выбрав аспирантуру, отсрочку, отечественную академическую дорожку, в его жизни не случилось бы Австралии и Мин Джи. Когда шасси коснулись посадочной полосы, и Андрея качало в кресле, он вместо обычного для себя невнятного трепета – искренне благодарил судьбу и государственную экспертизу, за отсутствие аспирантуры в РИК. Когда он шагнул налево от Патриаршего моста, преисполненный решимости быть кандидатом культурологии, А.В. встретил его дружелюбно, но огорчил проблемой и решением. Для Андрея имело значение не то, кто он: аспирант или магистрант, а где – в палатах шестнадцатого века на Берсеневке или двадцатого, на Вернадского.

Андрей дождался, салон освободили, расправил ноги, стянул с багажной полки сувениры и тихо-тихо, как шагают церковные мыши, прошел за дедушкой, [под руку], по рукаву и далее, на подъем, к галерее прилета. Если бы он сейчас не думал, а, скажем, снимал фильм о себе, то в этой сцене заиграл бы орган Оливера Мессиана «LaNativiteDuSeigneurLesMages».

- «Пассажиров, прибывших рейсом KE 923 (Сеул – Москва) просим пройти в зону выдачи багажа» - Андрей вздрогнул, громкоговоритель оживил его.

В зоне паспортного контроля Андрей поднял голову и поглядел на ромашку. Он вспомнил, как эти деревянные панели крепили и компания, в которой он работал, проводила здесь панорамирование. Он вспомнил департамент GR и его начальника Михал Михалыча и подумал – как, интересно, можно реформировать ту систему, где все схвачено, как цементом? За время работы в России Андрей имел опыт сотрудничества и с Новым Арбатом и с Георгиевским переулком, где его чуть не завербовали, и видел для себя вариант Тихого тупика – сидения дома, на кухне, с портвейном.

Налево – Таганская. Направо – Марксистская.

Прямо – Святая Матрона Московская.

Выйдя из здания аэропорта, Андрей как бы обнял все то, что он передумал в самолете, все лучшее, что было в этих мыслях и в нем самом.

Подошел отец, обнялись. Андрюша представил ему дедушку Мин Джи.

- Видал?

Отец ловко подбросил монетку большим пальцем в воздух и одной левой принял ее на ладонь, правой шлепнул поверх монетки и таинственно прищурился.

- Нет, такого ты еще не видел! – довольный, как Чеширский кот, он раскрыл ладони, в горсти лежала монетка, обыкновенная юбилейная десятирублевка. Андрей пригляделся, в ней был высечен портрет человека и в стороны уходили колючие проволоки.

- Что это? – спросил Андрей – ты, наконец, штампуешь?!

- Чудак – ответил отец – это Шаламов – и прищурился – Сахарова показать?

Андрей не нашелся, что ответить.

- Okay – похлопал его по плечу папа – прорвемся! Ты главного не видел!

- Что, Ленина вынесли?! Литвиненко объявили героем?!

Отец подогнал машину, Рено-Дастер, серебристый.

- Растет благосостояние! – заметил Андрей.

- Thatscomfortable – сказал дедушка.

- Okay– отреагировал отец – Доллар Даун! Едем на Таганку!

- А к маме? – не понял Андрей – Чего она не встречает? Опять поругались?

Отец ответил хмуро – в Измайлово капремонт, я снял номер, в АБВГДейке.

Андрей хорошо знал отель Измайлово. Всплыл образ шахматиста, однажды в холле этой гостиницы Андрей тряс гроссмейстерскую ладонь!

Он поделился с отцом [этим опытом].

Тот стукнул указательным пальцем правой руки по торпеде:

- Я за него болел! Рубились год! 4:0! Никто не верил. Я говорил, наша возьмет!

Проехали Нижегородский пассаж – кто-то не читал Грибоедова или, напротив, грамотно пошутил. Показалась сиреневая плитка. Сквер у трамвайной остановки, напротив дома, налился, уплотнился, позеленел и расцвел.

- Что это, у нас завелась партия зеленых? – спросил Андрей.

- Лучше – ответил отец – у нас завелся свой Кон-Бендит!

Приехали. Андрей выудил из сувениров аборигена и презентовал от Мин Джи.

- Вот это да – сказал отец – буду знать, как выглядит свободный человек!

Они пошли сразу к Таганскому ЗАГСу, вдоль красной стены.

Внутрь парка, у эстрады стояла группа ждановских бабушек с плакатами: «Церквям – души; Людям – парки».

Дедушка попросил перевести. Андрей перевел.

- Unbelievable– сказал дед.

На старом могильном камне – дети его пользовали, как аттракцион, видом елочка, которую замело и зацементировало – покоилась медная табличка: «здесь до 1934г. был монастырский некрополь».

В ЗАГСе, где когда-то оформлялись родители Андрея, забронировали время для них с Мин Джи, затем прошли на Факельный. Там, на фасаде дома серебрились таблички, их Андрей насчитал пятнадцать. На одной он прочел: «Здесь жил Михаил Львович Бронштейн, плановик, родился в 1903, арестован 5.09.1937, расстрелян 9.12.1937, реабилитирован в 1956». Затем, состоялся семейный ужин.

В подъезде Андрея удивила чистоплотность.

- И долго ящики висят? – спросил он.

- Уже полгода.

Андрей был доволен. Он готовился быть схвачен, за двадцать шагов до иранской границы, как Марченко, а тут Почта России – европеизируется.

- А что с тобой? – спросил Андрей, указывая на ногу.

- Ерунда – отшутился отец – бандитская пуля. А в квартире – сказал он – все по старому, твой бардак, тебе и веник в руки, а то привык, что мать за тебя все сделает.

За окном гудел Вагонградский проспект, и пылинки не сдуло с его бетонно-асфальтового бытия, но что-то проступало в нем бумажное.

Как бы ни было – думал Андрей – а за сто лет ушли люди, которые умели золотить купола и заговаривать зубы…

Андрей заварил кофе, дедушка спал, отец уехал, но оставил папку – из архива.

Сон в своей постели согревает, отдых получился за все годы. Андрей пил кофе и читал выписку комиссии партийного контроля: «обвиняется в сокрытии вредительских валютных операций, сожжении секретных документов, неискренности при разборе дела в Партколлегии». Интересно – подумал Андрей – есть с чем работать. Достал айфон, написал Мин Джи: «мы долетели, все окей, целую», нашел в Фб лекцию Парнова, записался. Сговорился с А.В. – политехнический сквер. Уходя, заметил консьержа – приятные перемены. Вышел под моросящий московский дождь, раскрыл зонт, поправил на голове фетровую шляпу, на переносице – очки, в черной оправе, купленной в Корее, за пять долларов. Пригладил бакенбарды. Час и он на месте. Успел зайти на Факельный, потрогал табличку, выпил кофе в «Венском штруделе». Прикупил свежий номер Австралийской мозаики со своим переводом из Мензиса, «забытые люди», австралийского премьера времен большой войны и послевоенного быта. Ожидание лекции Парнова окрыляло Андрея, как рукопись – Плейшера. Встреча с  А.В. была аперитивом.

В сквере – многолюдно. Какие-то стенды.

- Андрюша, друг мой! – услышал он голос А.В. – как приняла вас Москва?

- Дождем – сказал Андрей – т.е., сумбурно! А.В. пыхтел трубкой и знакомил Андрея с новой Москвой, где во многом все было по старому, только ливень прибил серую пыль, накануне.

Андрей, в интересах программы обмена, поинтересовался делами РГГУ и РИК.

- Что ты! 6-аудитория бурлит! Центральная – преодолевает робость!  А ты – сказал А.В. деловито – распыляешься!

- Я женюсь – съязвил Андрей – А вы, в совете по музею?

- Советизируюсь – усмехнулся А.В. – на уровне здания и фантазии, план такой: подвал – ЧК и так, по лестнице Иакова, на крышу, до ФСБ наших дней.

- А что на крыше? – спросил Андрей.

- А вот – А.В. провел рукой – все это, перенесем потом, с земли на крышу.

Андрей глянул на стенд.

- пар выпущен, давление спало – голос А.В. таял…

Андрей не слышал.

- Что такое, свой кто? – обеспокоился А.В.

- Александр – кивнул Андрей – виделись. Вот, значок...

- Печально, но я тебя подключаю? По административной части?

Андрей кивнул. А.В. убежал распоряжаться.

Андрей шел по рядам. На одном из стендов увидел маму.

Вспомнилось 20 августа, площадь Маяковского. Давка и беременная девушка, ей плохо. Милиционер, возникший ниоткуда, тащит ее сквозь толпу, за заграждение.

Он капитан – подумал Андрей невнятно и еще туманнее – а если бы отец? Что, если мама родила меня не от папы, но от позитивного возбуждения тех лет?

«И у мальчика пара зеленых… удивительных, маминых…»

Андрей отвел глаза, увидел Семена Самуиловича, он клал цветы у соседнего стенда – похож на Хоббита – подумал Андрей и пошел знакомиться.

Кровь в жилах густела. Завязывалась книга. Секретариат партколлегии. Слушание дела. Косой, меняющий наклон, почерк. Прадед подписывает обвинение (орфография оригинала – сохранена): «Читал, но с формулировкой абсолютно не согласен как совершенно несоответствующая действительному положению вещей,

7 июля 1937 года.

Михаил Бронштейн».

7 июля 2017 года.

 

Андрей Бронштейн.

Привязка к тегам Australia короткая проза Россия

Комментарии

Россия - белая деревня
Капитолина " Везут в Германию нас эшелонами,   Везут в Германию нас помирать..." Яр бел: покров зимы суровой... Не с той ноги встают дома, Спускаясь к речке Васнецова С капитолийского холма...
Природа патриотизма и природа предательства
К размышлениям на эту тему меня подтолкнули два обстоятельства. 1) объявление Российским Центром Науки и Культуры в Праге экстраактуального конкурса эссе: «Вторая мировая война в истории семьи, ...
Природа патриотизма и природа предательства (часть 2-я)
25 января страна отметила… с чего вдруг? Честно сказать, не очень ясно, потому что, глядя на происходящее, невозможно представить нас слушающими «охрипший его баритон». Народонаселение наше, очевидно,...
Марк Гальперин и Владимир Ионов
Считаю, что Марк Гальперин (как маркетолог) войдет в историю российского маркетинга. Маркетинг без свободы не существует, а Гальперин защищает свободу, следовательно, исполняет свой профессиональный д...
Дорожная история, рифмованная
На двадцать первом километре МКАДа: Усталость          Сорная трава                      Земля поката   &nb...
Та, белая роса или Та, белая раса или Табунный разум или Tabula Rasa.
*** После 32-х часового полудрема в подвешенном состоянии – мягкая посадка наудачу в первое стоящее такси. Только на расстоянии полуметра от земли мерная тряска пробуждает ощущение координатных перем...
Роман Валерия Залотухи "Свечка"
Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о ...
04.04 - День рождения Чижевского
Вчера, четвертого апреля [по новому стилю] родился Чижевский, но не биофизик и естествоиспытатель, не тот, который "Земля в объятьях солнца", а славист, политэмигрант и экуменист Дмитрий Иванович Чиже...
"Первая категория" (посв. памяти прадеда)
Каплан Михаил Ильич. Родился в 1903г. Черниговская область, Сосницкий р-н., пос. Чернотичи; Еврей. Образование Высшее. Член ВКП(б). Плановик финансового отдела, Главгормаш, Наркомат тяжелой промышл...
Доверие в среде русской эмиграции (на примере города Брисбен, Австралия)
"Там в Австралии вашей, наверно, жара и лафа – не опишешь пером, а в Москве стало хуже, чем было вчера, правда, лучше, чем в тридцать седьмом". Булат Окуджава "В Сибири пальмы не растут..." Всев...
www.cvm.ru Воздушные завесы Макар;Автобусные туры на черное море список турфирм здесь;http://belayaledi.ru лента выпускник 2007 оптом