Самоидентификация: каков я и что вокруг меня?

***

Последнее поколение «рожденное в СССР» (Детей Перестройки, Тинейджеров 90-х) называют «самым везучим» (Смотров, 2013), «не поротым» и спорить с этим трудно: свобода, цифровая революция, отсутствие страхов и дефицита. Не советское давно, но и не «консолидировано-авторитарное» – казалось бы – светлое время, и всё-таки положительные стороны повседневной реальности постепенно распадаются на общем фоне постоянного и всеохватного кризиса: социальных и политических институтов, образования, доверия, идентификации… и поколение объявляется сорванным, "потерянным",  "безнадежным". 

 «Ваш единственный приказ -                                                  

Быть доброй и, однако, жить, -                                            

Как молния, рассек меня на две половины».                         

Бертольд Брехт, «Добрый человек из Сезуана».  

***

Как отмечает академик М. К. Горшков (2013): «для любого человека, в любой стране и в любую эпоху самое важное – это понять, «кто я и с кем я», то есть определить свою «идентичность»»… и «цементирующей» основой здесь, по мнению академика, является «национальная идея». Или, как говорилось в 90-е, «Идея для России» (Сатаров, 2014). «Ее отсутствие – это на сегодня куда более серьезная преграда для модернизации страны, чем научно-техническое отставание. И в этом смысле организующую роль в силах сыграть, безусловно, государство» (Горшков, 2013). Т.е. речь в сложившихся условиях, под таким углом зрения, может идти только о «модели навязываемой идентичности», которая сегодня снова провоцирует изоляционизм и исключительность «особого пути»… но это, как пел Клячкин, «путь тоски». Такая «модель» – «безусловный» анахронизм.

Спрос на нее усиливают несколько обстоятельств.

Во-первых, институциональная незрелость общества и зажатость «сферы морали», общественного мнения, опирающегося на независимые СМИ (Гудков, 2013). Более того, как отмечает Г.В. Старовойтова во введении к своей монографии «Национальное самоопределение»: «Нации, освободившиеся от тоталитарного наследия, особенно чувствительны к наличию или отсутствию морали в политике». 

Во-вторых, правовая и политическая беспомощность гражданского общества (так, один из востребованных молодежью лозунгов оппозиции, адресованный власти – «вы нас даже не представляете!»). А вместе с тем и низкая общегражданская грамотность (правовая социализация) отягощенная обиженной чувствительностью, обедненным сознанием и упрощенным нарративом, т.е. – «советская ментальность» [1].

Наконец, в-третьих, националистические настроения. Как говорил М. Мамардашвили или ему приписали позднее: национализм – это единственный  язык, на который можно переиначить тоталитаризм. Или, по Умберто Эко, националистическое настроение – следствие распада империи. Иными словами, в основе кризиса идентификации все прочие кризисы: институтов, образования и т. д. Но, что еще важнее, Россия - это многонациональное государство со слабой национальной идентичностью и выделение на общем фоне одного русского этноса может привести к трагедии.  

Итак, один путь, ретроспективный – «организующая роль государства».

Другой путь, напротив – «расщепление жесткой спайки государства и общества» [2].

В таком случае, все предпосылки первого пути, перечисленные выше, становятся для второго – препятствиями. Наглядно об этом свидетельствует опыт переходного периода, одна из иллюзий которого, что человек советский – натура уходящая (Гудков, 2013). С молодым поколением «рожденным быть свободным», с «новым типом человека» старшие товарищи связывали «новый путь», подразумевая «идентификацию с либерально-демократическими ценностями» Запада, которая на поверку оказалась декларативной (Гудков и др., 2011). Как пел Шевчук: «рожденный ползать, Папа, он летать не может». От молодого поколения ожидали изменения ценностных ориентиров («регулятивов действия») в направлении открытого, «нормального» общества, по образу и подобию «западных демократий». Как говорил в девяностом на своем «предэмиграционном» концерте Евгений Клячкин, один из ярчайших представителей эпохи «шестидесятников»: «Буржуазность – это стремление человека к норме, гарантирующее сохранение его как вида», и он же констатировал: «мы утратили представление о норме жизни»… а Виктор Астафьев ценил «буржуазную бережливость»… но получилась обуржуазившаяся небрезгливость – накопительство и снобизм. Ожидания не оправдались.

Получился тот же HomoSovieticus, только в новых «рыночных» условиях. В меру циничный, меркантильный и не мыслящий себя вне системы; говорящий себе, подобно Трифоновскому Шулепе: да, я циник – но не подлец; или как сказали бы французы и Алексей Николаевич Толстой: «Je m'en fous», т.е. равнодушно возвращаемся к первому пути с набитыми карманами и сытыми (с открытыми границами, но не глазами); и только в этом смысле нашу «прожорливую младость», поколение «next», или в порядке очередности «игрек», можно называть «самым везучим». И, к сожалению, никак нельзя – «непокоренным». «И лицо моего поколения собачье». Сыграли в этом свою роль – помимо проблемы гражданского общества и неразвитости институтов (как признается в интервью Познеру Алексей Кудрин: «мы недооценили политические институты») – еще ряд факторов.

Историческое, «травматическое», «темное» прошлое [3], не переосмысленное, оставшееся в коллективной памяти прежним или, по Барбаре Миштал, «предметом манипуляции», заставляя нас до сих пор «принюхиваться» друг к другу, удерживая дистанцию между собой и окружающими. «Сводил нас исторический, в надеждах виноватый, внезапный, истерический, партийный съезд XX» (Э.Соловьев), Ю.С. Пивоваров называет его «русским Нюрнбергом», согласимся с ним, но в целом… В целом, габитус доверия [4] остается прежним. «В духе социалистической законности», позволяя Президенту говорить: да, репрессии имели место быть, но была ведь и индустриализация, была Победа, экономический рост (2009).

- Нездоровая, асоциальная, суицидальная индустриализация.

- Болезненный, от живота, недемократический капитализм.

- Пиррова Победа, эксплуатируемая пропагандой.  

Не доведение процесса «декоммунизации» до конечной цели – изменения сознания, а значит и «ментальности» (инициативы Г.В. Старовойтовой и др. заглохли), не проведение люстрации и, наконец, не состоявшаяся политика Покаяния (создания нравственной подосновы через осознаванание), а не только «царские полномочия», обеспечивали на протяжении «нулевых» и текущего десятилетия беспрепятственное скатывание к авторитаризму; ухудшению «инвестиционного климата», огрублению «лица толпы» и консервации всей системы принятия решений в одних руках «Часовщика». В бледную «тень Сталина» легитимированную победным маршем и отступившую, как писал Ю. Даниель, через переднюю, на лестничную площадку, и оставшуюся там. Скатывание ко всему тому, что Мамардашвили и Чаадаев называют «олицетворенным произволом», а Хакамада – «политиком с яйцами» (в «каменных джунглях»).

Для иной идентификации, отличной от предшествующих поколений, Перестройкой и Пореформенной Россией не была создана одна важнейшая основа – нравственная, а внешнее пространство осталось, как о том пишет Лев Гудков (2013), – «неморальным». Хотя, как замечает Арсений Рогинский (общество Мемориал), в 1987-88 «идея исторической правды на некоторый период стала чем-то вроде национальной идеи». Так и Мамардашвили о нашей обреченности говорил: «у нашей молодежи, почти что нет шанса «…» они просыпаются к жизни, к тому, чтобы проявить себя, в лесу из стоячих мертвецов» или как говорил Астафьев: «мы живем на мешке с костями». Инициативы общества (как то «Мемориал», «Последний адрес», «Возвращение имен» у Соловецкого камня или просветительские проекты издательства «Возращение»), не получают должного внимания – и не имеют ни малейших перспектив получить его – от действующего режима. Как писал на память С.С. Виленский (изд. «Возвращение»), сиделец Сухановки: «…под радугой черная ширь, где мечется тысячи зрячих, а с ними слепой поводырь». Посему, «организующая роль государства» в «кризисе идентификации» не может быть никакой иной, кроме отрицательной, а «модель навязанной идентификации» – просто опасной.  

Та молния, что расколола знаменитые московские театры, союз писателей, самарский фестиваль не была бы настоящей стихией, если бы не рассекла самого человека, «советского человека», на две, не равные по силе, половины: «быть добрым и, однако, жить». Тогда восторжествовала безнравственность, а обретение покоя и гармонии стало возможным только в знаменитом самойловском: «Добро на Руси ничего не имети». Время новых возможностей, а значит и рисков, «приговорило нас к свободе». СВОТ-анализ [5], при этом, нас рисовать не научили и тот, кто был семьдесят лет «равен себе» – как сказал Ю. Левада: «встревожился» – осознал свою беспомощность и сделал то единственное, чему научили, нашел причину – «демократы виноваты». А с другой стороны, демократию уже похоронили, «надоело в вату орать, Виталик» – говорил поверивший в 86-ом и разочарованный 90-ым… интересен  диалог В. Астафьева с Г. Жженовым [6], который считал себя демократом. У нас бы, говорил Астафьев (определяющий себя антикоммунистом, пацифистом) ты бы по деревни с такими взглядами не прошел – у Н. Я. Мандельштам в воспоминаниях: «не носите эту шляпу, — говорил О. М. Борису Кузину, — нельзя выделяться — это плохо кончится».

Еще один существенный фактор, включившийся в общественную жизнь с Перестройкой  – «социальный статус». Уже нет того условного разделения на закрытую от общества номенклатуру, скромную («прослойку») интеллигенцию и всех прочих «крестьян и рабочих». Специалисты «Лаборатории Крыштановской» определили этот процесс как «смерть советской парадигмы» («Гефтер», 2013). Нет больше того «наднационального», «интеграционного характера» о котором пишет, например, М.Н. Руткевич (1999), анализируя социальную структуру советского общества. Осталась в прошлом и советская «морально-политическая основа», пусть и варварски-односложная, однопартийная, с карательной справедливостью и социалистической законностью, но основа. Здесь можно добавить, возвращаясь на абзац выше, ушла советская «версия коллективной памяти» (Хоскинг, 2013). С переходом к новым условиям капитализма страна рассыпалась не только территориально и национально, но – и это прежде всего – раскрошился гранит социальной структуры, произошла атомизация общества и кровля обвалилась, по счастью относительно бескровно.

Похоронив под собой и старые регулятивы самоидентификации и моральные нормы социализации, важность которых, сколь бы казенные они не были, необычайна. Известный генетик В.П. Эфроимсон определил первым фактором, развивающим гениальность именно: «Становление в детско-подростково-юношеском периоде твердых ценностных установок». В условиях нормативной неопределенности, человек начинает определять себя простыми категориями: «обычный» или «типичный», исключая все сложности: «средний класс», «интеллигенцию» из своего словаря («Гефтер», 2013). Или ощущать свою «элитарность» (по образованию или доходу) или «исключительность» по национальному признаку. У молодой России, таким образом, сформировался не только склеротичный комплекс неполноценности, но и вполне бодрый «чичиковский» комплекс приобретательства. Между временем до и после «перестройки/90-х» (две «пятилетки»: 1986-1991/1991-1996) – пропасть. Хотя есть иная точка зрения (Ю. Пивоваров, 2011), что «пропасти нет». Соглашаясь с ней, подберем другое слово – социальная амнезия или близорукость.

Проиллюстрируем примером: сравнивая советский союз и западную реальность, скажем, Михаил Шемякин говорил об этом перепаде так: «Запад – это настоящий, взрослый мир, а мы выросли в каком-то кефире» или Владимир Паперный: «жизнь в России [Паперный эмигрировал в 81-ом – Д.К.] для меня была теплым вязким болотом, а жить в Америке – это плавать в холодном океане». Представители поколения «самых везучих» плавают лучше, и ноги им не сводит, и совесть «одичало» не бунтует: «Прилетая из Калифорнии в Москву, я будто пересаживаюсь из Toyota Prius в Porsche Cayenne» [7] (Фалдин, 2014)… от «Кефира» до «Порш-Кайенна», за три десятилетия – контраст. Помянем возницу Ахилла. Но с другой стороны, путешествуя из Москвы в некоторый «город, которого нет» по широким шпалам РЖД, ощущаешь, что время задубело или движется порожняком.  

Впрочем, молодая наука от подобного самолюбования далека, отмечая классическую нехватку средств, трое из четырех оговариваются, что «мысли уехать, конечно, были, но…» (Village, 2013). В этом «но» – ренессанс интеллигентности. И даже в ней, для полноты картины, не хватает того, одного, пятого, который (по оценкам Левада-центра, 2013), очень «хочет уехать из страны», зато есть тот, кто помнит «жуткие девяностые» и видит в сегодняшнем дне «выход из состояния выживания». В это время им предлагается национальная идея, как «куда более серьезная преграда», чем научно-техническое обеспечение… это подлог. Статистика же говорит о «моральном релятивизме» (ИСРАН,2007) или даже «рессентименте» (Гудков и др. 2011), озлобленности на «виновников всех бед», и ностальгии по «советскому».

Уходящей, в таком случае, натурой, следует считать не «советского человека», но «интеллигентного». Группу людей книжной культуры, объединенную «одним общим методом» –  сочувствием и «болеющую душой от того, что не зрят равнодушные очи»; противостоящую социально-психологической болезни общества (скуке, хулиганству и хамству), и полагающую его «очеловечить». «Креативный класс», который от разочарованности именуют «креаклом», может подменить собой интеллигенцию. Поскольку он объемлет в себе схожие черты: «творческий характер», образованность и социальную активность, но имеет иную природу, не самобытную и в значительной степени является следствием глобализации, которую многие исследователи, в частности социолог образования Билл Ридингс (2010), склонны считать синонимом «американизации», «концом национальной культуры», превращением Университета в Корпорацию.

«Распад» интеллигенции связан не только с тем, что молодежь завязла в «массовости» или «креативном классе», но и с тем, что образование не исполняет своей прямой функции – «сохранение и трансляция культуры» (Дубин, 2008); а школа, как показывает личный и некоторый общественный опыт (Директор школы, 2013) находится «между армией и тюрьмой». Как утверждает социолог Борис Дубин (2010) в статье с говорящим названием: «34% россиян с высшим образованием никогда не читали книг. И не хотят»: «Книги по специальности читали 18-19% «дипломированных». Книги о науке 3-6% из них»; более того, «на иностранных языках систематически читает только 1%». При этом, «Денег в 2009-м не хватало 72% опрошенных. А прав и свобод — 4%». Социолог образования В.С. Собкин (2010) дает такую оценку: в 70-х читали, примерно, по 3-4 книги в месяц; сегодня читают от 0 до 1-2 книг. Итог, вместо 40 в год (в 70-е) – 10 и меньше (сегодня). Более того, с ускорением информационного обмена, уходит медленное чтение, «переживание чужой реальности и судьбы, чужого пространства и опыта» (Собкин, 2010).

В условиях социальной аномии, когда «закон против жизни, а жизнь против закона» (В.Гроссман). Одной из заслуг интеллигенции, представленной и в номенклатурной среде (А.Черняев, А.Яковлев, Академик Рыжов и другие, да и сам М.С. Горбачев), был поиск, попытка установления «предела легитимного вмешательства общественного мнения в личную независимость» (Дж. Милль, 2000). Не борьба с «политическим деспотизмом», но именно поэтому он пал. Частное постепенно взяло верх над «коллективным». «Проработки», «исправления» и «зажимы самокритики» остались в прошлом, но фантом «стигматизации» сохранился и в нулевые окреп. Приобретая форму духовных скреп или такой мертворожденной конструкции как «ценностный пакет» воскресла и социальная аморфность. Знаменитые 83% – «За», а никому неизвестные 85% – «не способны влиять» на власть (Левада-центр, 2014); в то время как 75% - «этого и не хотят» (там же), а 72%, как сказано выше, тянутся к деньгам. Предпосылки для рецидива созданы: «застрявшая война» в Чечне, «не объявленная» в Грузии, «гибридная» в Украине. Поиски «5-ой колонны» («нацпредатели»/ «инагенты»)  внутри общества, которое безнадежно подчинено, и единственный перспективный путь – «расщепление жесткой спайки». Избавление его от «социальной абулии», безволия  – как в Заповеднике Довлатова: «Я шел и думал – мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда» – и от социальной трусости, «Пилатова греха».

Наконец, будущее в снятии «галлюцинаторных воспоминаний» о советском прошлом, как том, что «благодаря советской власти» и, равно, в освобождении от фобий и окрашивающей их стилистики (как то «совок»), за что писатель Захар Прилепин «бил бы совком по губам», а поэт Дмитрий Сухарев: «розгами да по голой заднице». Есть одно общее содержательное пространство, Культура, по мнению академика Д.С. Лихачева, основа идентификации; и Язык, определяющий границы ее распространения. Культура, делающая осмысленным наше существование. Национальное сознание (больное, диффузное, безопорное), а не «идея» – современная проблема России. Поэтому так пугает действующую власть образованный класс.

«Организующая роль государства» в этом – трагична; а горьковская мечта о «новом человеке» – обречена. «Советский человек» – серый, аморфный, усталый (он плохой психолог, плохой диагност и плохой физиономист); пространство его жизни депрессивно, не эстетично и мертво… но он оживил его и наполнил смыслом. «Мое поколение – говорит Иосиф Бродский в своей нобелевской лекции – оказалось способным сочинить эту музыку», здесь можно добавить фоменковское «вопреки». «Поколение Бродского», культуроцентричное и жизнеутверждающее, не только «проза и поэзия», но и наука, космонавтика – современные рыцари неба: «С улыбкой оставляя, словно детство, / Последний порт, последний космодром, / Они мальчишкам завещали след свой, / Отмеченный доверьем и добром» (В. Полетаев). Отличается, не правда ли, от: «и мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть»?.. В советском обществе, на излете, усилиями военного и опаленного войной поколений родился особый тип человека – резонатора, читателя-дегустатора, социала, тянущегося не к капиталу, но к культуре, как к смыслу жизни.

«Вкус к жизни подорван» (Мамардашвили, 1989).

«Мы утратили чувство стиля» - говорит Г. С. Померанц; и проблема самоидентификации в том, чтобы развить в себе этот «вкус»; в том, каким образом найти в себе «свой стиль, свой язык, свой собственный голос». Не «кто я?» (это вопрос функционера и чиновника), но именно «каков я?» (это вопрос предпринимателя и художника). Проблема больного сознания – по Мамардашвили – это языковая проблема («советский язык», «язык теней»). Лекарством от этой болезни и была музыка «поколения Бродского». Сегодня наблюдается рецидив. Они бежали повторяемости и обладали, в известном смысле, пассионарностью, энергией солнца – титаны нового средневековья. Их жизнеутверждающее чувство не передалось по наследству «Новой России». Зато перешло другое, страстное, без которого, кажется, и России то нет – «чрезвычайная любовь к своему положению «гонимого» и «ссыльного», «особая гражданская роль» Петра Верховенского. Протест, избавляющий разом и от абсолютизма, и от самоанализа. К слову, Высоцкий писал в одном письме: «мои стихи жизнеутверждающие, мне претит роль мученика, эдакого гонимого поэта».

«Самое везучее» поколение живет в состоянии угадывания – само время, как говорит Ю. Пивоваров, «не определенно» – и с тем же успехом его можно назвать «растерянным» (В. Костиков), рассеянным или рассеченным, не имеющим общего языка, жизненной основы, «идеи». Но советская парадигма, возразим О. Крыштановской, все еще существует или реконструируется, а «советский человек» не ушел, но потерял свою «идентичность» на пути к демократии и новой не приобрел, ни умом, ни рублем. В эту трещину успешно проникает «навязываемая идентичность» и создает расщепление уже в терминах Брейера и Фрейда. От навязывания, «министерства правды» (Гуревич, 2004), следует уходить к распознаванию – идее исторической правды и коллективного права. Не «национальная идея, как цементирующая основа», а «эмоции – фундамент самоидентификации» (Суни, 2014).

Живые уникальные человеческие эмоции и государству не должно заливать их своим «организующим» бетоном. Эмоции, позволяющие осознавать себя в «диалоге с обстоятельствами»; Эмоции, ориентирующие нас во времени и пространстве; Эмоции, подводящие под нас этнокультурную основу для социальных и экономических связей. Интенция владеть ими неприемлема, но именно она характерна для российской власти последнего столетия. Есть и данные науки (Колмановский, 2009), что вместе с эмоциями люди лишаются способности принимать решения. Поколение Самойлова и Окуджавы вернуло себе историю; поколение Бродского и Высоцкого вернуло себе эмоции, душу. Следующему поколению предстояло вернуть себе свободу, самоуправление – сорвалось...

Но за этим – будущность. Строительство гражданского общества, свободного от любой идеи, смешивающей идеалы и идеологию, от управляемой информационной политики (пропаганды). Не усиливая своим безволием «организующую роль государства», но отделываясь от неё, от того «странного состояния», описанного Юлием Даниелем в его «Говорит Москва» («День открытых убийств», воплощающийся сегодня в тексте нашей жизни, в не меньшей степени, чем знаковый роман Аксенова): «началось какое-то беспокойство, брожение, странное состояние… нет, не подобрать слова». Немцы и Мераб Мамардашвили сказали бы здесь: «Unbehagen», смятение, «тоска Высоцкого», о которой пишут в монографии «Молодежь России» Гудков сотоварищи (2011). Иными словами, чувствование сохранилось, но ушла из «нового человека» способность его описать; и проблема «национальной идеи» существует не в вакууме, который надо чем-то заполнить. Она в пустоте, как состоянии материи (Щедровицкий, 2003), которую нет возможности выразить. Она в противоречивых ощущениях реальности, объективность которой нельзя навязывать. Это было одним из преступлений советской государственности и не избегло повторений в постсоветскую пору.

У кризиса идентификации есть один незалеченный возбудитель – её «проективность», рецидив «советской ментальности» [8], которая губительна для индивидуальности, поскольку ставит её в подчиненное коллективному началу состояние. Вся фееричная картина законотворчества, получившая название «взбесившийся принтер», направлена исключительно на сохранение этого одного возбудителя, подменяющего кооперативный характер закона репрессивным. Коллективное право – навязанной «объективностью» («объективностью большинства», «объективной истиной», «божественной правдой», «справедливостью, которая превыше закона»). Субъективное развитие человека – объяснением «объекту» его места в обществе. И «что он такое». И «как ему жить». И «что есть добро». В этом смысле, было бы разумнее жить под лозунгом возврата от Бухарина [9] к Сократу, от «Философских арабесок» к познанию самого себя – каков я и что вокруг меня; но для этого необходимо восстановить исторические основы и нормативные ориентиры самоидентификации. И вероятно что-то такое имел в виду Г.Щедровицкий, говоря: «между Аристотелем и мной пустота»…