Служительский флигель - Блог

Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Служительский флигель

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2422
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

«Устроили за сто лет из страны слесарню...». Учитель труда, шк. 622.

Усадьба (господский дом) закрыта на кованные ворота. «Музей – объясняет охранник[1] в черном пуховике – находится не здесь». Другой, со знанием дела, указывает направление – «он или в Конном дворе, туда метров четыреста – показывает за пруд – или дальше, за церковью» – ведет рукой в сторону белой башни с куполом. Странная конструкция, напоминает половину колокольни с питьевым фонтанчиком или беседочкой принцессы Турандот на голове. Все прояснилось бы, если б ее однажды взорвали – не так давно, века бы еще не прошло – а потом, спустя годы, восстановили, по велению сердца и господа Б-га, с благословения Патриарха и по распоряжению Мэра Москвы, таким вот причудливым образом. 

Нет, старые фотографии говорят – церковь всегда такая была – хотя ее немного «порушили» – «надстроили», «обезобразили» – разные источники сообщают разное – «ранний классицизм» – зато теперь восстановили. Ничего, пожила церковь под ЦК автотракторной промышленности, теперь колокольня и многопудовый колокол «отлитый коллективом завода им. Лихачева», и лик Св. Бл. Кн. Владимира на фронтоне, а выше Богоматерь, разводит руками, на месте башенных часов. Руки, примерно, на без пятнадцати три. Когда-то этот дом, сохранившийся остов, приковывал внимания детей, возвращавшихся с катания на снежных горках, с замерзшими ногами, теперь это церковь, в ней икона, за ней – музей.

Тогда уже все знали «Чуг и Гек», но – ни малейших сведений о Тюбинге.

Тогда было детство девяностых, теперь детство «за нулевых».

Тогда – детство без мобильных телефонов, теперь они есть.

Скажите, ересь?.. Скользи, моя таинственная младость!

Случится ли еще то «лучшее», чего мы все так ждем?..

Или уж на нашем веку ничего, кроме того, что хвалят 90,9%?!

Я иду, отмеренные мне, метров сто пятьдесят, до музея.

Рекламный баннер. Я видел другой: «Вам ле фортануло!» Жилой комплекс Петр I, на Авиамоторной, от компании Мортон-инвест, и под звездочкой: «вам повезло жить в Лефортово»… но мы не в Лефортово. Здесь другой баннер. Он рассказывает мне о музее усадьбы «Влахернское-Кузьминки».

Вот, что он рассказывает: налево пойдешь – служительский флигель найдешь, направо пойдешь – в Конный двор попадешь; а прямо – частная территория и проход закрыт. В тексте баннера есть и приглашение на экспозицию (орфография оригинала, как пишут журналисты, сохранена): «знакомьтесь: голицыны!» (а на сайте нормально – с заглавной…).

Есть и  детский музейный центр и выставки.

Бампера автомобилей смотрят по разные стороны. Грязь на них, под асфальт, как продолжение одежды людей, но есть и яркие исключения, как пятна краски на полотнах экспрессионистов. Очень выразительны и немногословны.

По одну сторону от парковки – церковь. По другую – приусадебное хозяйство, заковано в забор; а чешское посольство на улице Фучека, оцеплено колючей проволокой, как в застенке Гестапо или концентрационном лагере (не знаю, зачем вспомнил). Там, во внутреннем дворе, в переулке, где продают страховочные полюса, на воротах, надпись: «Doesn't even thinking of parking here!». Правда, выразительно? Звучит, как fuck off... Главный корпус (он же Господский дом, он же Княжеский дворец, он же часть парадного двора), над ним – дощатые стропила, торчат, как спички, когда-то что-то здесь горело, может и оно; а может – это новый владелец инвестирует, или новый инвестор овладевает; в годы коммунизма здесь квартировал институт ветеринарии. Краеведы говорят: «обретение Петербурга», но «облюбование Москвы»; а вот это именно что «овладевание».

Главный корпус утоплен в глубине мрачных, суконно-сталинских елей и пожелтевших лиственных дерев. Никакого намека на ампирный парк.

Голые, обмороженные стволы и старый дворовый пес, дворняга, с вислым хвостом. Он понуро бредет по оврагу, мышкует, среди сухостоя и порыжелой, как в плохой деревне, выцветшей траве. Он не изучает историю экскурсионным методом, он ее чует. Я ближе к нему, я тоже пытаюсь чувствовать, учуять; но с грустью думаю, как было бы прекрасно здесь пройтись с кем-то из тех, кто знает, с каким-нибудь одним замечательным краеведом или просто со знающим другом. Вспоминаю времена, когда шансов на это у меня было не многим более, чем у этого пса. Москвоведение, в моей средней школе, не утруждало себя даже тем, чтобы подойти к окну. Мне вспоминается Бродский: «Для них тут садик, несомненный садик... и если уж пришлось мне говорить всерьез об эстафете поколений, Я верю только в эту эстафету. Вернее, в тех, кто ощущает запах»...

Над усадьбой – княжеским дворцом – дачные стропила, над ними небо неопределенно бледно сине. Как-то у Бродского с Клячкиным, о Васильевском острове – «среди выцветших линий»... Крышу видно – хочется думать – строят, а не надстраивают. Ах, да. Здание голицынских времен – не сохранено – сгорело.

Теперь это – Главный корпус и только он. Институт ветеринарии, на месте военного госпиталя. Не ищите здесь княжеского дворца или господского дома. Здесь дух служилый. Пахнет пепелищем... – и не от шашлыков; есть у Николая Редена, гардемарина первой мировой, воспоминание о Зимнем Дворце эпохи первой большой войны, там тогда располагалось благотворительное общество и, как пишет Реден, «дворцовые комнаты «…» выглядели как заводские отделы снабжения». Душок межвоенного безвременья, репрессий и целой жизни от сталинского рабкрина до путинской контрольной инспекции. Проведена реставрация, но в усадьбе, все тот же, тридцатый год.

Святой Владимир смотрит на административные указатели в конце парковки. Положа руку на сердце, в своей знаменитой шапке, смотрит князь на недоразумение сие. Монаршая воля, Ленинский декрет, Правительственные постановления: чего только не пережило село Влахернское…

Словно деревце по осени, торчит из земли металлический ствол с указателями. Пластиковые таблички:

- «Скамья любви и верности» – это назад, достояние путинской эры.

- «К Храму Влахернской иконы Божией Матери» – это по левую руку.

- «Отделение милиции» – это наискось, за воскресной школой, туда.

- «Воскресная школа», в нее упирается указатель, как домик дворника.

- «Скотный двор» – это прямо, Оруэлл или, лучше сказать, Орвелл.

- «Померанцевая оранжерея» – там выращивались апельсинчики.

- «Тополёвая аллея» – где-то дальше, думаю, не дойду.

- «Музей русской усадебной культуры»… наконец-то – он!..

Воскресная школа – это серый домик, крытый шифером, в стороне от него отделение милиции, а прямо за ним – музей. На газоне – композиция, как после танковых гусениц – «Ромбы. Ко дню Победы. ГБУ Жилищник район Южнопортовый». Вот чем здесь пахнет – жилищником. Можно блокбастер снять, со Шварценнегером… или с народным артистом России Жераром Депардьевым.

Сталинско-Брежневско-Путинский душок; какие-то портянки и короста.

Чувствуешь себя, как на концерте Надежды Бабкиной или комика Петросяна.

Да, культура, мне кажется, здесь не усадебная, а какая-то при-усадебная…

Здесь не наблюдается человеческого отношения, но есть имущественное.

«Управление служебными зданиями» – по направлению к музею, во флигеле.

Вижу это здание – служительский флигель; в нем – музей.

Часы работы, в среду – до девяти. В остальные дни (рабочие) – до шести. По выходным, как в будни, с десяти до шести; но в среду он открывается только после полудня. Пахнет холодом… и ветер перебирает сухие листья, гонит их к забору, не дает им залеживаться и преть в сырой траве. По ним, вальяжно, егерской походкой, перешагивая сырость и неприятные места, идет хозяйский кот. Только вот кто его хозяин?.. Не он ли сам?

«Внимание!»  это уже предупреждает дежурная табличка на заборе...

За решеткой его, часть территории перетянута красно-розовой лентой.

Табличка предупреждает – «ведется видео наблюдение, объект находится под охраной». Измайловский парк тоже «особо ценный» и «особо охраняемый»… И ниже – «работает эвакуатор!», а еще ниже – гуляет кот…

Прохожу под чугунную арочку, хочется назвать ее чугунной, но она, конечно, никакая не чугунная, а такая, как есть. Под ногами камушки и песок прогулочной дорожки. Хочется все называть уменьшительно, как это позволяет наш язык, «ласкательно», а получается, просто шагаю и бубню себе под нос свои чудачества, по песку и по камешкам. Зеленая скамейка у бордюра и такая же, рядом с ней, зеленая урна. На ее краешке дымится окурок. Какая странная, бросающаяся в глаза, чистоплотность – и от него дымок. Все здесь какое-то курортное и, в то же время, заводское. Прокуренное. Наверно, это называется советский быт. Я замерз.

Провода висят, Ильф называл их канатами. Канаты корабля.

Что-то сверлят. Стучат. Чувство, и правда, как будто, качает на палубе застывшего в океане забвения и только эта качка, крен и звуки слесарной мастерской. На дорожке – фургон, Volkswagen.

Народный автомобиль занял всю дорожку. В нем – металлические трубы. В синих комбезах трудятся работяги. Голыми руками таскают эти трубы. Гудит компрессор и характерный звук работающего мотора. На комбезах – оранжевые плечи. Напоминает о Малевиче.

Все существует здесь в его квадрате – это называется периметр.

Газон в периметре. Парк в периметре. Я – в периметре парка. Периметр – это греческое слово, национализированное советскими партийными и правоохранительными органами. Оно, мне кажется, утратило первоначальное значение и означает теперь банальный квадрат или, точнее, замкнутое пространство, которое давит на человека своими углами, которых должно быть не более четырех и среди них – ни одного своего. Периметр палубы, пола, парка: см. "Черный квадрат и принцип черепахи".

Оранжевые плечики рабочей одежды разбавляют, конечно, эту пространственную муть, но не значительно, как фейерверк или, скажем, салют – нашу безрадостную действительность. Я боюсь их, как дворовый щенок. Мне кажется, в салютах – одно уродство. Думаю, сохранилась ли геометрия парка? Она угадывается в неясных контурах ландшафта, ее, пожалуй, держит только очертание озер. Вода – это единственное, что живет в этом парке, и еще уточки…

Сварка. Мне в глаза бросается сварка, как бенгальский огонь, предвестник салюта над кремлевскими курантами; а еще есть рубиновая звезда – не люблю это.

Сварка, я с детских лет воспитывался этими огоньками. Как только появляются в поле зрения, обязательно чей-то сварливый голос (и обязательно женский) – нельзя смотреть, не смотри, это вредно! Загремели трубы: из машины, в машину, около машины. Их собирают прямо здесь, на газоне, в единое целое. Было бы интересно увидеть табличку, запрещающую ходить, но ее здесь нет. По этому газону ходить можно. Это в Александровском саду нельзя. Здесь – можно.

Это парк усадебной культуры и отдыха. Стучат, варят металлические трубы, в воздухе запах слесарных инструментов и металлической стружки. Стучать, варят, укладывают. Работают компрессор и мотор. Полифония.

Откуда-то, из оркестровой ямы, запела болгарка. Девушка, давно окончившая университет, скажем так, средних лет, прошла по направлению к музею, мимо труб, набирая что-то веселое на телефоне. Борт Volkswagen’а едва задел ее, она отпрянула и, не переставая набирать сообщение, пробежала по дорожке, мимо музея, в сторону спального района и расцвела. Мог ли это быть флирт по телефону?.. Флиртует – значит, делится энергией. Так говорят гетеры.  

Все-таки, это парк женщин и детей, пенсионеров и прогуливающихся молодых пар; как в Измайловском парке, и также «охраняется государством».

Палые листья образуют нежный золотистый узор. В масляных красках – осень. Пожилые люди обсуждают свои болезни. Молодые – сложность отношений и чужую жизнь. Пожилые тоже часто сплетничают – это называется «иметь суждение». Чужая жизнь – универсальная тема для разговоров, об этом Довлатов уже достаточно сказал, и настроение поднимает, и болезни лечит и страсть в крови забурливает. Осуждать – не трубами ворочать. Судьба человеческая, в нашей стране, весит меньше металлической трубы – это медицинский факт. 

Чужая жизнь, к сожалению, в стране «отношений» пока что значит не более темы для разговора, способа скоротать досуг или сохранить семью, потому что есть и хуже, меньше, ниже, невезуче. Так выглядят все возможные talk-show.

«Volkswagen» сдает назад, работает теперь только мотор. Надпись на борту – аварийная служба – это ее фургон. Шланг забыли и прочий слесарный мусор. Провода порезали и попихали в зеленую урну. Дело сделано. Трубы лежат, в земле и на газоне. Сверлят теперь где-то за «управлением служебными помещениями».

Служительский флигель – это здание музея. В нем, по субботам, - исторический кружок. Другая активность – семейная программа, по вечерам.

По воскресениям – литературно-музыкальный салон… для взрослых, студентов и старшеклассников… «ночная княгиня». Да, так и называется – «ночная княгиня». Очень хорошее название; и настроение поднимает. «В белой сорочке, румяное утро». Ночная княгиня. Шампанское. Свет!..

Бодрствуя ночью, княгиня пыталась обмануть смерть. Гадалка нагадала ей…

Выше было произнесено «в нашей стране», а почему только в нашей? Идиотизм, как алчность, интернационален, только мы даем государству все возможности разжигать в нас эту алчность и этот идиотизм. Вместо своих прямых обязанностей, оно поддерживает в нас этот пожар невежества, и он палит усадьбы и целые судьбы, и наше общее социальное устройство, и частные домохозяйства. Решительно всему человечеству важно научиться контролировать и ограничивать национальные и личные амбиции, а нам и в отношении себя – это особенно важно.

Европа – научается. Мы – нет. На Востоке – противоречивые тенденции.

«В течение месяца, по предварительной записи, проводятся обзорные, тематические и интерактивные экскурсии, для детей и взрослых. Даты, время и место проведения уточняйте, пожалуйста». «Каждое воскресение, в детском музейном дворе, с 10.30 до половины четвертого – студии живописи».

По субботам, в служительском флигеле, есть еще ботанический кружок.

Он называется «Шнур» или «растение на ножках». Так он называется.

С популярным музыкантом не имеет ничего общего, а с пурпурной лилией?..

Надеюсь, у них есть что-то общее и ботаники окажутся достойны королей.

В музее – пахнет ладаном, линолеумом и лакированным деревом, как в старом доме. За тусклым, занавешенным, окошком кассы слышны голоса:

- через бухгалтерию стребовали…

- и за четвертое октября сувенирка.

Голоса старушечьи.

Сувенирка:

- Никелевая монетка, памятная: «110 лет, Музейное объединение…» и барельеф церкви «Иоанна Богослова под Вязьмой»;

- Лото «Жили-были Москвичи»;

- Путеводитель «Музей Храма Христа Спасителя, 110 лет»

- Книга Альфреда Мирека (его отец погиб в лагере под Соликамском): «О времени, о себе и о людях, меня окружавших. Жизнь как легенда». Вот он, настоящий, греческий периметр – 500 руб. Альфред Мирек – искусствовед. Его отец – инженер. Оба арестовывались и отбывали. Один – выжил. Другой – нет.

Слышу голос: «Так, все! Нет, пусть еще!..».

- Василий Бессонов, «записки влюбленного москвоведа».

И разнообразные религиозные календари.

Наконец, в почтовом окошке, показался глаз степенной дамы, с сединой:

«Билетик – 150 рублей. 100 – музей. 50 – экспозиция».

Внутри – экскурсовод с детьми, похож на церковного мышонка.

Большие, толстые стекла очков; близорук и застенчив, в вязаном свитере.

- «Ой, как все тяжело-то!» – жалуется женщина за стеклом кассы.

- «…Не разрезанный роман! – восклицает экскурсовод – ребята, вы знаете, что это означает?» Ребята растеряны, не находят слов, но кивают. Розовая ручка экскурсовода принимает положение подсвечника или опоры для газового фонаря. «Листы были не разрезаны – произносит экскурсовод, откровенно передразнивая Цицерона – листы, чтобы прочесть, надо разрезать». Это благородное подражание ораторскому мастерству, оно завораживает. «Не разрезал, значит, не прочел!.. Не разрезанный – синоним не прочитанного». Я рад за школьников, им повезло.

Ходит деловитая председатель родительского комитета, спрашивает: «Ну? Всё! Вы довольны дети?» Дети кивают. Листы были разрезаны.

Ничего тетка. Не дурна. Бывают хуже. Бывали много хуже, за последние сто лет. «Вопрос был очень характерный!..» - это уже экскурсовод продолжает вещать о ноже, для разрезания бумаги.

Кто-то топает, за спиной, по коридору, по красному дешевому ковру.

Похож на тот, по которому, из гостиничного номера, спускался Миронов в «Итальянцах». В вишневой рамочке – текст об Иоганне-Непомуке Раухе (1804-1847). Приехал австрияк по приглашению князя Голицына, и зарисовал парк. Здравствуйте, Сергей Михайлович. На целый альбом литографий.

«Виды села Влахернского (Мельницы) принадлежащего Сергею Михайловичу Голицыну» (Париж, 1841). Внизу текста – абзац: «К сожалению, не все сохранилось…». Сожалений нет в политике государства и в общем настрое его граждан – сожалений нет. Потому я сожалений не принимаю.  

Какая-то церковная мышь, потопав, вздыхает – «Ой, господи!..». И мне, отчего-то, пригрезилось, что она, страшно сказать, потягивает поясницу и заворачивает себя в собачью шерсть. Одна смотрительница, по-видимому, устала сидеть и стонет. Взывает к Нему, чтобы размял старые кости.

- «Вот, есть «обзорочки»… Так, ладно…» - это продолжает вздыхать особый вид церковной мыши, музейного подвида, называется «кассир билетный».

И после всего, еще раз, решительно произносит: «Так, ладно». Более – ни звука. Пахнет этим «ладном». Музей погружается в спокойное, плотное, музейно-выставочное дежурство.

Прогарцевала смотритель, цокая, как дворовая лошадка Дуня по конюшне.

Раздался чей-то запальчивый тенор:

- «Да-да, Сапожникова ищут!».

Уж не того ли, анчаровского, из Самшитового леса?

Я ждал теперь услышать – Сапожникова ведут!..

Топ-топ. Хлоп-Хлоп. Это гиппопотам церковный пошел смотреть экспозицию. Ступени глухо откликаются на каждый шаг. Разбегайтесь мышата, где-то зерно жуют!

- «В какой он?» - это все ищут Сапожникова.

- «В третьей…» - а я б его искал в Самшитовом лесу.

Работник аварийных служб, сотрясая воздух, забежал в «Toi-toi». Это так, в Кузьминском, пейзажном, парке называется биотуалет.

- «Здравствуйте, кого не видел! – это он обращается не к Голицыным –Мужики – кричит он – откройте сарай!». Иду по экспозиции первого этажа.

По стенам литографии Рауха.

Подходит охранник, говорит – «вы зайдите, пожалуйста…»

Аварийный мышь, искавший «той-той», вздыхает, шморгает, отхаркивается.

- «Пошли – говорит – Николай!» – и ругается, с упором на русский ять.

- «Зайдите, пожалуйста…» - охранник даже фуражку надел из уважения к пишущему человеку. Кланяется. «Вы зайдите – говорит – пожалуйста…»

- «Вы когда ходите, смотрите под ноги – продолжает громогласно аварийный специалист, обращаясь ко мне. И сразу делает замечание охраннику. Я говорил – на ять – эспандер, его – на ять. – Да, лучше б топором – на ять – чтоб не мучатся – ять. Он вышел из музея, содержательно хлопнул дверью, стало тихо.

- «Вы зайдите – наконец, договаривает охранник – вам там корешки оторвут». И показывает на дверь выставочного зала №1. Я отчего-то вспомнил профессора Пальчуна, в роговых очках, ухо-горло-носа из «Первой Градской» и производимый им процесс вырывания аденоидов.

Выставочный зал – там музейная работница сидит, рядом с интерактивной иконой. Нет, икона просто подсвечивается. Трогать нельзя. Работница строгая – смотритель музея. Выставочный зал – это кабинет Строгановых. Реконструкция, конечно, кабинета в княжеском дворце. Он был деревянный, сгорел в Первую войну, освободил место Институту Ветеренарии.     

Музейный смотритель принимает билеты и открывает корешки. Влахернская икона (слайд, 2004) – икона влахернской Божией Матери. Оглядываю зал.

«Это кабинет Строгановых – вступает смотритель – перенесен из их дворца. Богатейший род в России. Богаче Строгановых никого не было. Эти земли принадлежали Симоновскому монастырю. Царь Петр пожаловал их Строгановым за службу, а раньше мельник здесь жил, Кузьма».

Герб Голицыных – над дверью – красовался когда-то на зеленой обложке одно из изданий колокола. Зеленый – революционный (!) цвет. Цвет торжества жизни на тлением. Если я ничего не придумал, кто-то из рода Голицыных был герценовским корреспондентом. «Богатейшие и обширнейшие роды, как сообщает музейный смотритель – породнились».

- «Дворец – говорит смотритель – передали этим летом, там сейчас новый хозяин. Мы ходили, смотрели. Триста гектаров площадь поместья. Самое богатейшее – девять верст от Москвы. Как крепостное право отменили, поместье начали сдавать под дачи».

Второй зал – бальный.

- «Здесь, на первом этаже, кухня была – говорит смотритель – печка стояла. Здесь они еду готовили, кашеварили, крепостных детей учили. Эта стена – показывает за окно, во внутренний дворик – была слободка, отгорожена от господских домов. Рыба своя, мясо свое, фрукты свои. Здесь они такими яствами угощали. Около четырех тысяч крепостных душ, с лишком».

В центре – портрет Петра, первого российского императора, Петра I.

- «Это все восстановил Лужков – говорит смотитель – Батурина сама с Рязани. Это ее родной край. Он должен был восстановить господский дом. Кухонька там есть, такая, лепнина… а так он и птичник восстановил и храм отреставрировал, и конный двор. Было триста лет Кузьминкам – Голицыны были со всей Европы. Пра-Пра. Гостей Лужков сам принимал… Сейчас ему в Конниггсберге, в нашем Калининграде, за хорошую работу огромные земли дали. Кооператор! Подсолнечное масло у него там свое, куры, шкуры выделывает. Показывали его. Молодец! Холеный».

Над дверью, оказывается, Герб Баронов Строгановых; я думал – Голицыных.

- «…пушнина, военные корабли, «сколько не работай, богаче Строгановых не станешь», как говорили на Руси» – сообщает смотритель.

Рыцарский шлем в лисьих лапах. Можно сказать, корона Империи. Шлем.

Слева от Петра – походная библиотека Строгановых. Потом, естественно, перешла к Голицыным. «Два рода породнились, обогатили России» - сообщает смотритель.

Библиотека. Походная (!):

- «Библия».

- «Русский архив» (1872, 1883 годы).

- «Каталог растений сада», автор Демидов (1781 г од).

- Ю. и З. Шамурины, «МОСКВА. Въ ея старинъ»…

Все – красивые, старые, корешки. Кажется, это кожа и эластичный картон.

- «Как ты тут? – заглядывает смотритель соседнего зала – тепло включили, можешь не закутываться, тепло теперь».

Батареи теплые. Мне вспоминается Пуаро.

- «Вестник Европы» (1813 год).

- «Voyage in Russia» (1828), Bussieri.

- Журнал Современник за 1861 год (1, 3,5 номера и какие-то еще тома).

- «История музыки», Lavoixи «История музыки в России», Soubies.

- Карамзин (!), не понятно, прижизненное ли издание… Карамзин.

- Неизвестный мне Кернер, «Жизнь растений», в двух томах.

- Неймар, в двух томах, «История Земли».

- «Исторический вестник», три тома, за 1899 год.

- «Русская старина», пять томов, 1890 год.

- «Промышленность и техника», три тома.

Вот тебе, Андрюша, и походная библиотека.

Путешествуем налегке. Летнее чтение. Так, почитать в дороге.

В книгах есть закладки, из пластика, и прочие следы библиотечной жизни новейшего времени, которое, как было сказано в сборнике РГГУ (2012), под громким названием «История идеи Гуманитарного Университета» – следует изучать методом протокола.

Столетний государственный террор.

Столетие на языке протокола.

Прожито.

Походные книги. Путешествие их до сего шкапа было – головокружительное.

Встаю с колен, иду во второй зал. Внимание перебивают гравюры Рауха.

Строгая женщина прощается со мной.

Оборачиваюсь глянуть на книжный шкаф, там лавочка под портретом жена Григория Дмитриевича Строганова, Марьи Яковлевны – никакого в ней европейского эротизма, овал лица, белый, без румян, все скрыто одеянием.

Как он ее любил? Строгий, вероятно, был человек. Старой веры. Не эротоман. Вырез у жены его сына – отменный. Яковлевна – урожд. Новосильцева (1677-1733). Это дитя Петровского времени, невестку Марьи Яковлевны, не знаю, как зовут. Надо искать. Рядом с милой барышней (урожденная Голицына), портрет ее мужа, сына Марьи Яковлевны, в напудренном парике. Два богатейших рода породнились и облагодетельствовали России…

Меж ними – величественный портрет Императора Петра.

За ним – ночное небо, мрак долины, поле битвы…

Байрон еще не родился. «Он весь, как божия гроза»…

и Я, пред ним, «как намалеван».

От порохового дыма сгущаются тучи. Флот и Империя.

На ломберном столике, по центру бывшей кухни, как напоминание о Саардамском плотнике, три ободранных пера и огарок в подсвечнике.

Два пера в тускло-синей чернильнице. Вся эта обстановка, почему-то, напоминает мне о Гофмане; а чернильница похожа на паучью норму.

Часы. Римский циферблат. Высокие, леопардовый окрас, напольные часы.

Еще есть фотография старого «Княжеского дворца», черно белая. За теми, чугунными (или псевдо чугунными) воротами, с которых мы начинали.

Которые проданы, вместе с господским домом, в прошедшее лето.

Есть карта имения, а под нее, две эти фотографии: Дворца и Кабинета.

«Большой кабинет княжеского дворца» - ничего подобного я не вижу.

Красный бархат, натянутый, на позолоченных столбиках, как бельевая веревка, мешает мне подойти ближе. Стул.

Смотрителя зовут пить чай. Я не хочу задерживать. Ухожу.

Иду во второй зал – бальный. По стенам – Литографии Рауха.

Озираюсь, смотрю:

- «Вид церкви. UnedeLEglise».

Дама с собачкой и белой шалью на плеча, покрывающей волосы; где-то между Влахернской церковью и «Управлением служебными зданиями». Где-то между… но ближе к автобусной остановке. Мне кажется, он стоит прямо на дороге с хула-хупами и цепями из Парка Казачьей Славы.

За моей спиной обсуждают.

- Собянин сделал минимальную 18 тыс. А нам сделали 20 тыс.

Музейные работники обсуждают зарплату.

- Зарплата у нас 15, а дальше надбавка.

- Да, если зарплата 18, то и дальше нам прибавят.

- А дальше Совбез уже.

Охранник тянет носом, глотает сопли, подтирает ноздри рукавом.

Вздохнув, пошел, кажется, в «той-той».

- Мне не надо в Совбез. Меня в 2008 перевели на должность смотрителя.

- А я, как вновь оформившаяся, семь тысяч потеряла, за то, что перешла, когда Собянин пришел.

- Нет, вы потеряли, когда я только сюда работать пришла. Еще Собянина никакого не было.

- Нет, я говорю о чем?.. Пришел Собянин и выдал нам зарплату…

- Да, но вот справки заставили носить!..

- У меня там девятьсот сейчас доплата.

На литографии Рауха, мимо церкви идет, тонкая как игла, тропка, по ней – девушка в свежем платьице. Рядом с нею, опираясь на трость, кавалер. Стоит лавочка, без подлокотников.

В левом верхнем углу литографии – облако.

- «Вид дома, Une Du Château »

Карета, запряженная тремя парами лошадей. Лакея на запятках. Помещичий дом – Шато. Настоящий замок. Дворец. Выезд – в свет! Или, напротив, заезд. Вороной встал на дыбы. Офицер приветствует экипаж.

- «Вид дома, со стороны пруда, UneDuChâteauDuCôté DeLEtang».

Переправа. Дама с ребенком и барин с ружом. Собака, охотничья, вокруг них. На озерце – паром. Навес и две мачты. На палубе – люди. Переправа.

- «Вид Монумента. UneDeMonument».

Или просто памятник. Катание на лодке и прогулка по парку. Изгиб пруда. Две пары флиртующих, то есть, делящихся энергией, и монумент. Атриум с колоннадой и статуей в центре.

- «Вид оранжереи, Une De L'Orangerie»

Барин курит длинную трубку на вытянутой руке. Самовар, рядом – лакей с подносом. Дамы. На озерце – катание на лодке. На дальнем плане – джентльмен В цилиндре, с тростью под рукой и собачкой, под ногами. В излучине реки плывет какая-то лодка, может быть, ее можно назвать прогулочной яхтой.

Дом с башенкой, не знаю что за дом.

- «Вид Конюшенного двора, Une Des Ecuries».

Или просто – конюшня. Самое знаменитое место в Кузьминках.

Какой-то вольноопределяющийся тип. Акунин таких любит описывать.

Ему и оставим. Лодка плывет, над кормой – изумрудный навес.

Деревца, под ними лавочка, как у той церкви… все эти элементы декора сдали на слом в 1926-ом. Мужчина с мольбертом. Вольный художник, как тот вольноопределяющийся тип, а это он и есть. Сместился к центру, пейзаж снимает, то есть деревца зарисовывает. Лодочка плывет… Конюшенный двор и на саночках с горы, на аргамаке.

- «Вид оранжереи. Une – как там бишь ее – Ду Коте Ду Норд».

То есть, другой ракурс. Джентльмен – все время хочется ему вставить лишнее «е» - с дамой, с собачкой, все как положено. Две барышни идут им навстречу, сплетничают. Все как у людей. Деревца, деревья. Аллея Дель Оранж и никаких хула-хупов.

- Ап. Я нашел того джентльмена, что на входе в парк.

«Вид чугунного моста» (!). Что-то я там не помню никакого моста.

Плохо смотрел; но изгиб моста напоминает. Вон там и дама, на дальнем плане. Джентльмен и лодочка, и островок. Там, кажется, когда-то была статуя самодержца Николая, а теперь – «мусор разделяйте мастера». Эх, господа.

- «Видъ мельницы, Une De Moulin».

Прогулки с дамами, лавки в тени и голые статуи. Эх, Кузьма Кузьмич.

Девки на лодке катаются, с ними мужик в цилиндре и никакого целомудрия. Мерзулины на них нет. Погода летняя. Мужик машет веслом и ненапряжно…

В общем, хорошо. За выставочным залом №4:

- «Вид западной части дома, Une De La Partie Occidentale du Chateau».

Здесь – просто, катание на лодках. Гладкий зеленый газон, церковь.

- «Вид части сада», снова гуляют с видом чугунного моста.

Эта пара тоже гуляла на входе в парк. Оказывается, там есть еще один джентльмен, позади, штаны поправляет. Кажется, сходил в «той-той», а другие два – его ожидают. Караулят. Предупредят, в случае появления дам.

Слышу глубокий, оперный, вздох музейного работника:

«Все! Ухожу в отпуск!».

- «Вид павильона за прудом, Une De La Gloriette».

Пейзаж. Мольберт. Художник пишет полотно «Генриетта в Бельведере».

Холст, масло. Это мы уже переехали на другую сторону переправы. Здесь полукругом красивый, как основание для беседки, причал. Называется, если не ошибаюсь, «Львиная пристань» (или причал).

- «И туды и сюды – кричит музейный работник – иначе пропадет!».

Выставочный зал №3.

«Столовая княжеского дворца».

- Здесь про еду – говорит смотритель – как они питались, что ели, подходите, интересуйтесь!

- А что тебя напрягает? – доносится из коридора голос женщины в летах.

Смотрю меню – обед:

«Уха из стерлядей

Расстегаи

Фазаны: соусы Ремулат и Провансаль

Корен телячий – соус трюфель

Спрашиваю у смотрителя, что такое «Корен».

- «Ох и не знаю – отвечает – и не идала я их никода».

Гранитъ Империал

Жаркое:

пулярды и разная дичь

Салат

Спаржа: соуса Голландский и Самбаiенъ

Парфе земляничное

Десерт

Кофе»

Второй вариант меню:

«Суп из раков

Пирожки

Финляндская форель натуральная

Телятина с кореньями

Холодное заливное из куропаток

Жаркое:

Пулярды и маленькие цыплята

Салат

Артишоки с горшком

Горячее сладкое

Мороженое

Десерт

Рядом картина (1856 год) – обед в Большом Манеже.

Сколько персон?! Толпа!..

Завтрак:

Пюре из ершей

Консоме де-валяйль

Пирожки разные

Стерляди паровые

Филей ренесансъ с трюфелями

Жаркое: (на завтрак?)

Дупеля, бекасы, перепела и фазаны

Салат:

Артишоки, цветная капуста

Смотритель цыкает зубом, запускает туда палец, ногтем водит в щели между зубами, выковыривает.

Горошек

Пудинг Московитъ

Дессерт

(1838 и 1889 год) – это надпись на картине.

А ниже – былина. За столом – хлеб да соль, в одеждах русского средневековья…

Смотритель зевает, как рыба на мели.

Читаю текст:

«А и было пированье почет

(хотел прочесть – и процветание)

…тный миръ, а и было столо…

(в окончании строк стоит знак равенства)…

(А – догадываюсь – это перенос).

Столованый почестный столъ.

Ужин:

Навар из жареных цеплят, рябчиков

…Рды (что такое «рды»?)

И Дичь. Разные Пи

(это уже что-то математическое)

Саладъ

Рожки швейцарские

А! Читать надо в два столбика!

Разные пирожки

Саладъ по-швейцарски

«Рды» – все равно прочесть не могу...

Смотритель плюет на цветы. Поливает методом опрыскивания. Набирает в рот и опрыскивает…

Стерлядь

Мороженое с подливкой из малины

Смотритель рыгнула

Стерлядь по-итальянски

Кушать хочу.

Под витринами – гжель, узорная посуда, шкатулка.

Индексация пенсий не поспевает за инфляцией.

Такие меню потребляют в президентском кругу.

По центру комнаты – сервирован стол.

Реконструкция. На противоположной стенке от меню картина:

«Вид от дома Хлудова» - поясняет смотритель – это на Таганке.

Да я знаю, я там рос – это берег Яузы. Рука Доминико Жилярди.

Тоже английский парк – на картине сад, сползающий в реку, зелень московских дворов и терраса, парковая дорожка, круто уходящая вправо. Ничего узнать невозможно. Нужен глаз знатока. Сейчас там из хорошего – Сахаровский центр. Все прочее – серое. Гаражи, заправочная станция, далее вокзал. Сталинский классицизм подавил земляной вал и подмял под себя окрестности Яузы…

Декоративная пальма в кадке. Автомобили вообще не вписываются в московский ландшафт. Здесь все должны ездить на лошадках.

Ваза под античность. По-моему, симуляция...

Другой зал - №4. Про второй я давно забыл. Да, плохо я знаю Москву.

«Экспозиция посвящена традиционному досугу и занятиям в дворянской усадьбе».

- Ключ взяли?

- Окак же! Окак же!

Портрет Евдокимова, каретных дел мастера, с орденом в лацкане.

Видом – мастер по маркетингу или MBA.

Портрет купца Неклюдова, попечителя приюта.

Рыхлый, сонный мальчик. На Дельвига похож, только без очков.

Маникюр, как у Тургенева – метросексуал. Забавно!

Большой портрет Шереметьева (1850 год).

- А вы знаете, что вечером, в шестом-пятом зале сидите?

- Беру, без проблем… но оплата в тройном размере.

- Об оплате речи не шло.

- Дак, с тебя вообще причитается! Сам направился!

- Нет, я не напрашивался.

Под витриной – курительная трубка, фарфоровая, «Чубук», с мундштуком, кажется, из слоновой кости. Нашивки и щеточки узорные.

Пресс-пепельница «Муха», кафкианского времени, 1910 год. Металл, бронза.

Стихотворение витиеватым пушкинским почерком, на листке из блакнота, «из портмоне»:

Работа моих рукъ

Для тебя

Мой милый другъ.

Трудится для тебя приятно

Для меня носи, не теряй

В любви не изменяй.

Июня 6, 1826

(или восьмого, я не разобрал).

Все равно – еще грибоедовская, пушкинская эра; но уже казнили декабристов, время уже «переломилось»...  

Под стихами подпись – В. Четверикова.

- «Хожу, как ведьма – жалуется смотрительница. (Они, кроме одного, все здесь женского рода, но именно она, как муха, на «ца»). – как ведьма, а здесь как не крутись… до свидание!»

Музей закрывается. Уходящие смотрители – это флирт несвежих цветов.

- Поздравь ее от нас!

- Что такое?

- Счастливая, родилась…

- Ах, ну да!

- У нее день рождение.

- У кого?

- У свекрови моей.

- Да ну?!

- У Путина вот и у нее. В один день.

- Ты поздравь, что такая счастливая.

Смотрители смеются. Шабаш, а может и шутят.

Еще одна восковая свеча на пыльном подсвечнике.

Стулья, трюмо. Портреты женщин и Байрона, байронического юноши.

Его здесь называют – «неизвестный молодой человек», чтобы не украли.

Это потому что подлинник – говорит смотритель – это для защиты.

На софе – журнал. Собрание русских народных песен Михаила Стаховича.

Фарфоровые фигурки.

- Вид скотного двора. Литография Рауха.

Дама с ребенком, под зонтиком, на фоне понтонного моста.

По нему идет от скотного двора другая барышня.

Женщины, дети, усадьба – спокойный, сонный век.

Вспоминается Михаил Осоргин, а потом скитание, войны, тихое местечко Франции и оставление его – беженство.

- Вид Бани, Vue de Bain.

Что сказать? Баня есть Баня. Отражается в озерце.

- Вид беседки на острове.

Два мостика, кирпичной кладки, как пузырики на воде, а между ними деревянная беседка., на островке. И джентльмен с собачкой. И пара – на мосту. Бейсбольную сетку еще не натянули. Она поднимает белую, не тренированную ручку в кружевах. И деревня. Размышляю о смысле жизни и слушаю дискуссию.

- Вот куда лезет бабка восьмидесятилетняя?! Она чего думает, мы Денисова сократим? – возмущается смотритель.

- Ой, господи. У человека стерлись тормозные колодки до основания – это, по-видимому, сам смотритель Денисов.

-  И чего она хочет, до девяносто работать?! Я прям не могу…

- Это, вот именно, что тормозные колодки. Естественный тормоз должен сработать.

- Ой, господи, до девяносто лет хочет! Я уже не молодая, а ей-то куда?!

- Ну, ты еще очень даже ого-го.

- Это вы дома можете хотеть или не хотеть, а здесь, уж извините!

Я разглядываю на картине служебное помещение, с видом на баню.

- Хорошо, затопили.

- Батареи, я не вижу, чтобы горячие были. Посмотрим, что будет утром.

Зал №5. Курточка лежит, выглядит спортивной.

Экспозиция зала посвящена истории усадьбы Кузьминки, второй половины 19-ого начала 20-ого века.

- А далеко поликлиника?

- Ну, 178-ая

- Не на Есенинском бульваре?

- Нет, недалеко. Мне главное, до дома добраться, взять бумажки.

- У меня, знаете, какой полис? Я его отксерила. Ксерокопия, она действительна, мало ли что случится.

- Ну, у меня на такой случай есть удостоверение личности.

- Ну, мало ли что…

- Тогда жена подвезет

- Ну да, если будет знать.

- Но ведь есть документ, удостоверение личности

- Личность, знаете, еще пока установят. Лучше сделайте ксерокопию.

Шопот – это что, мы его ждем?

- Без девяти!

- Без тринадцати. У него, по крайней мере, еще десять минут – это Денисов говорит, по-мужски.

Та по-женски торопится.

19-ый – начало 20-ого – пустовато.

Иду к выходу, прошел место горок.

Из динамиков слышен голос Синатры:

«That’s my darling…incredible, unforgivable»…

И сразу прорезалась электронная музыка – тынц-тынц-тынц.

Вульгарно и пошло, как Тимоти, а Майкла Джексона я люблю.

***

 



[1] Охранник, в двадцать первом веке, – это особое качество мужчины, не то, чтобы за ним, как за каменной стеной, но он охраняет двери. Коммерсант низко оценивает его социальный статус. Известия пишут – количество ЧОПов растет. Ссылка №1, Ссылка №2. (примечание авт.).

Комментарии

Россия - белая деревня
Капитолина   «Везут в Германию нас эшелонами, Везут в Германию нас помирать...»   Яр бел: покров зимы суровой… Не с той ноги встают дома, Спускаясь к речке Васнецова С капитолийского...
Природа патриотизма и природа предательства
К размышлениям на эту тему меня подтолкнули два обстоятельства. 1) объявление Российским Центром Науки и Культуры в Праге экстраактуального конкурса эссе: «Вторая мировая война в истории семьи, ...
Природа патриотизма и природа предательства (часть 2-я)
25 января страна отметила… с чего вдруг? Честно сказать, не очень ясно, потому что, глядя на происходящее, невозможно представить нас слушающими «охрипший его баритон». Народонаселение наше, очевидно,...
Марк Гальперин и Владимир Ионов
Считаю, что Марк Гальперин (как маркетолог) войдет в историю российского маркетинга. Маркетинг без свободы не существует, а Гальперин защищает свободу, следовательно, исполняет свой профессиональный д...
Дорожная история, рифмованная
На двадцать первом километре МКАДа: Усталость          Сорная трава                      Земля поката   &nb...
Та, белая роса или Та, белая раса или Табунный разум или Tabula Rasa.
*** После 32-х часового полудрема в подвешенном состоянии – мягкая посадка наудачу в первое стоящее такси. Только на расстоянии полуметра от земли мерная тряска пробуждает ощущение координатных перем...
Роман Валерия Залотухи "Свечка"
Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о ...
04.04 - День рождения Чижевского
Вчера, четвертого апреля [по новому стилю] родился Чижевский, но не биофизик и естествоиспытатель, не тот, который "Земля в объятьях солнца", а славист, политэмигрант и экуменист Дмитрий Иванович Чиже...
Рассказ "Красная стена или конкурсный сценарий" /Посв. памяти Б. Е. Немцова/
«Мой город – склеп. Моя страна – могила. И сохранить его –                                        ...
"Первая категория" (посв. памяти прадеда)
Каплан Михаил Ильич. Родился в 1903г. Черниговская область, Сосницкий р-н., пос. Чернотичи; Еврей. Образование Высшее. Член ВКП(б). Плановик финансового отдела, Главгормаш, Наркомат тяжелой промышл...