стихи, проза, разное

Елена думает об Ариадне

Если б она дожила до старости, до тридцати, сорока, погасли б ее глаза? Налился бы желчью рот? Скривились бы губы, морщины пролегли бы по лбу, вокруг рта, у глаз? Вероятно, сначала у глаз – она очень много смеялась, много сидела на солнце, ныряла с камней в колышущееся змеями трав море, потом валилась на жаркий песок и хохотала... Она была бы сухой подвижной старухой, с искрами в желтых глазах, помнящей то, что другие не знают или предпочитают забыть.

Она лепила кувшины и статуи женщин с крутыми грудями. Носила жемчуг в ушах и нить на груди, в правом ухе – темнее и больше, она сама собирала жемчуг. В день, как на ее голову смешливый бог возложил корону, она замолчала, посерьезнела ненадолго, потом помчалась на гору, вернулась с корзиной орехов. Умела чеканить медь. О чем она думала, когда стояла над морем? Так много лет миновало, как она взошла к звездам, пропала. 

Просторная белая комната, свет попадает внутрь сквозь отверстие в потолке, деревянный, крашенный охрой пол. Почти всю комнату занимает натянутое на станок полотно. Над ним склонились три девушки, лет четырнадцати или пятнадцати, они сплетают узор из разноцветных пушистых нитей: перед домом на площади дева танцует с быком. Здание из светлого камня, кубики комнат с плоскими крышами под лазурною тканью неба. За домами луг, кудрявые рощи, быстрый ручей, из травы поднимают головы птицы и ящерицы, глядя на лебединый клин, уплывающий к солнцу. Между колоннами дома идет черноволосая женщина, держа за руку девочку лет четырех. В дверном проеме, силуэтом распахнув руки в сумраке дома, их встречает мужчина, чтобы подхватить дочь, уже спешащую ему в объятия. 

Сегодня солнечный день, и когда девушки отрываются от работы и выходят из комнаты на опоясывающую дом террасу, они видят гору с высокими женскими бедрами и зияющее нутро пещеры, и даже остров, влагой морской, как венком, окруженный, в пасмурный день скрытый дымкой. Нагроможденье камней, именуемое пафосно островом, обыкновенно безлюдно, но сегодня от вершины поднимается дым. Впрочем, девушки слишком увлечены болтовней друг с другом, чтобы гадать о источнике дыма. 

Когда дочитаешь историю со свежего свитка, отложи его в сторону, вздохни семижды по семь раз, потом выходи – притвори аккуратно дверь, чтобы не разбудить остальных детей, выскользни из материнского дома, тихо, только вздыхает ветер, заблудившийся между домов, пробеги, сандалии, простая накидка едва выше колен, без вышивки и украшений, по мокрым плиткам двора, стараясь не поскользнуться, не наступать на трещины, затем лети между сонных домов, белые стены, резные красные ставни, запертые на вечный меандр, ни курицы в дорожной пыли, ни собаки в канаве, лишь запах хлеба из-за стены, звезда тает на светлом небе. Убежишь из города вон, по дороге, быстрее сердечного стука бьющих в подошвы сандалий, по тропе между колючих кустов, над умытыми перед рассветом цветами, потом, потом соберешь их в букет, высушишь над огнем, хороши те от прозрачной крови, те – от сгущения желчи, а сейчас беги мимо и вниз, между старых камней, по вырезанным в скале ступенькам спускайся к заливу, убранному солью, пеной по гальке, и входи в воду, как заново в материнские воды. Возвратись к расстеленной на камнях накидке, садись лицом к морю и гляди на солнце, дарящее корону лучей от небес до водного зеркала веером из-за туч.