Труп

Леопольд Львович Никастрат увесисто навалил в штаны, когда понял, что его сосед по коммуналке Дойкин, которого он всю жизнь презирал, таки внял его советам и повесился.

Примерно на двадцатой минуте напряженного ожидания у двери комнаты Дойкина, Леопольд Львович наконец-то услышал стук падающей табуретки и оглушительно-мёртвую тишину. Никастрат выждал еще десять минут и, скрипнув дверью, за которой только что жил Дойкин, заглянул в комнату, где увидел его худое вытянутое тело, висящее в центре комнаты. Именно в эту минуту Леопольд Львович радостно крякнул и неожиданно обделался.

То, что он испачкал белье, немало не смутило его, он даже не заметил этого. Забежав в свою комнату, Никастрат бросился на свою койку, и замер в позе эмбриона, накрывшись с головой одеялом. После часового внутреннего ликования Никастрат стал думать.

Думы его текли в разных направлениях, но сводились в одну несомненную точку, что он – повелитель, и не то, что остальные и что от него зависит…

Примерно раз в полчаса Леопольд Львович вскакивал с кровати, тихонько, на цыпочках подкрадывался к комнате Дойкина, приоткрывал скрипучую дверь и с радостным испугом смотрел на труп. Иногда он подходил к висящему мертвецу и трогал его пальцем, от чего тело Дойкина начинало тихо покачиваться. Никастрат испытывал при этом возбуждающие чувства, это было смесь ужаса от того, что он сделал, и радости, что сделал это именно он. В эти мгновения все внутри Леопольда Львовича переполнялось липким восхищением к себе и пело – «Это я его. Как я его. Я! Я! Я! Я! Я каждого могу. Я не то, что вы все… А вы все дерьмо».

К утру следующего дня Никастрат влюбился в труп. Он перетащил зеркало, которое стояло в его собственной комнате, в комнату Дойкина и поставил его так, чтобы отражаться в нем вместе с мертвецом. Он любовался этим отражением. Он даже сделал несколько снимков с покойником, но выложить их в социальную сеть побоялся. Боялся он не столько уголовного разбирательства, сколько того, что у него отнимут труп. «Вот так, придут, упакуют его в мешок и на носилках унесут. А меня оставят одного». – Страстным полушепотом размышлял Никастрат и ладони его сжимались то в потный кулак, то в липкую дулю. Но и в этом бреду, он понимал, что когда-нибудь…

Осознание того, что висельник когда-нибудь исчезнет, доводило Леопольда Львовича до исступления. Он бродил по комнате, чесал отросшую, всклоченную бороду, шипел и брызгал слюнями, внезапно подбегал к окну и показывал кукиши ничего не знающим об его отчаянии прохожим. По ночам Никастрат молился иконам когда-то набожного Дойкина, бессвязно бормоча при этом. – «Не отдам! Дулю вам всем! И тебе, и тебе дулю…!».

Этой ночью Никастрат проснулся от грохота. Уперев локоть в холодный пол, он грозно и зло огляделся. Свет он не включил, чтобы не вспугнуть того, кто нарушил его и Дойкина покой. Никастрат принюхался. Все было как всегда – смертно. Но это была кажущаяся иллюзия покоя. Что-то… и это что-то нужно было найти. На ощупь он стал искать, и быстро наткнулся... Это был труп. Труп сорвался и лежал на полу. Никастрат горько заплакал над телом покойника.

Утро разлилось по комнате Дойкина тихим кошмаром. Переступая через труп, из угла в угол нервно ходил Никастрат. Он был настолько погружён в себя, что от него отступило время. Он ходил в этой пустоте до тех пор, пока не наткнулся на зеркало. Никастрат вгляделся в него и ужаснулся. Из глубины зазеркалья на него смотрело не собственное отражение, а отражение Дойкина. Никастрат от удивления пощупал свою рожу, но получилось так, что вместо своей он ощупал рожу своего бывшего соседа.

— Ты чего мою харю щупаешь то? – угрюмо спросил его Дойкин.

— Да так, убедиться. – Растерянно пробормотал Леопольд Львович. – Ты кто?

— Я твое отражение.

— Врёшь, у меня не такая гнусная харя, и шрама от удавки на шее нет.

— Ты имеешь ввиду странгуляционную борозду? – Дойкин погладил шею – Да, у тебя её нет. И, тем не менее, я твоё отражение.

Никастрат убрал ладонь с горла и отвёл обе руки за спину.

— Какая еще борозда? – Прохрипел он и сглотнул слюну. Ему очень не понравилось это страшное слово, и он сразу постарался забыть его. – А это тогда кто? – Никострат указал на труп.

— Воняет? – Спросило отражение Никострата, с видимым удовольствием глядя на разлагающиеся тело.

Тот втянул ноздрями воздух и подтвердил:

— Воняет.

— Это хорошо. – Сказало отражение. – Ты тоже воняешь.

Никастрата буквально затрясло при этих словах. Он почувствовал ненависть к Дойкину, жгучую как сердце ада.

— Я не мылся долго. Я был занят. Если я помоюсь, то перестану вонять. А вот ты…

— Не отмыть уже тебя. – Перебило отражение.

— Кто бы говорил. – Огрызнулся Никастрат.

— Это я говорю, твоё отражение.

Леопольд Львович не стал спорить. В волнении он с остекленевшим взглядом начал грызть ногти. Было видно, что ему жутко, и именно об этом он напряжённо думает.

— Если ты мое отражение, - вспыхнул догадкой Никострат – то почему ты не знаешь, что я в четырнадцать лет пытался изнасиловать дворовую кошку? Птьху ты! Сам рассказал. – Никастрат в сердцах сплюнул на пол. – Хорошо, тогда скажи, как звали Мурку? Опять… Сука! – Заорал Никастрат на отражение. Отражение тоже обругало Леопольда этим словом.

Никастрат решил уйти из поганой комнаты, но споткнувшись о труп Дойкина мощно, с грохотом упал на пол. Неожиданно для себя Леопольд Львович расплакался. Он вспомнил детство, которое провёл с Дойкиным в этой самой квартире и тут же постарался его забыть. Крепко зажмурив глаза и до скрипа сжав зубы, Никастрат монотонно загудел. Он гудел одну букву «ы». Через несколько минут гудения у него мелькнула мысль, что можно гудеть другую букву. Он попробовал гудеть «г», но это буква ему не понравилась, и он вспомнил, как будто ему кто-то подсказал, о букве «х».

Никастрат сразу понял, что это именно то, к чему он стремился всю жизнь. Звуки «ы» - более протяжно, и «х» - отрывисто и резко, как хлопок сливались в гармонию иного бытия, в которой ему было очень хорошо. Новая реальность расползлась в улыбку, а тело его вытянулось и стало эластичным. Внезапно он понял, что он червь ползущий. У него не было цели. У него не было представления ни о движении вправо, ни о возможности двигаться влево или назад. В какую бы сторону Никастрат не полз, он всегда полз вперёд. Отсутствия выбора очень понравилось Леопольду Львовичу. Он окончательно успокоился и начал понимать смысл человеческой жизни. Он неуклонно приближался к этому смыслу и когда, наконец, достиг его, то вгрызся в тело покойника.

— Фу – крикнул Никастрат и начал отплевывается телом Дойкина. Его стошнило и вырвало.

— Я не червь. Или червь? Может психиатрическую по неотложке? – Услышал он сквозь рвотные спазмы и встрепенулся:

-«Это я подумал». – Подумал он – «А кто-то сказал? Неужели отражение». – Испуганно пробормотал он.

Никастрат вспомнил, что оно есть и трусливо покосился на зеркало.

— Чёрт. – Крикнул он. И вдруг вспомнив, что отражение утверждало идентичность своей природы с природой его – возликовал. Он радовался тому, что он чёрт. По крайней мере, именно это авторитетно заявило отражение. А оно-то точно из мира потустороннего. Никастрат со счастливой улыбкой полез целоваться со своим зазеркальным образом, но неожиданно поцелуй отражения оказался холодным и отстранённым и отнюдь не братским. Мало того, оно брезгливо сплюнуло искренние лобызания.

— Я не чёрт, но черта. – Брезгливо, голосом Дойкина ответило оно.

— Какая черта? – Настороженно спросил Никастрат. – Ты же говорил, что ты моё отражение.

— Физику учил?

— Учил.

— Значит, знаешь, что отражение всегда меняет правое на левое?

— Знаю. – Доложил Никастрат отражению, и отчего-то стал по стойке смирно.

— Знай же. Я твой антипод.

— Чёрт.

— Повторяю. Я не чёрт, но черта.

— За которой безумие? – захохотал Никастрат.

— За которой безмолвие. – Спокойно ответил Дойкин. – То есть то, за что ты и полюбил мой труп.

— Это мой труп. Мой. И я его повелитель. И от меня всё зависит. Понял? – Сказал Никастрат и показал Дойкину дулю. – Не отдам. Явился, и забрать всё хочешь. – С этими словами Леопольд Львович с размаху ударил отражение кукишем в лицо. Отражение дрогнуло и на мгновение исчезло, но в следующую секунду показалось снова. Было оно растеряно и в упор глядело на протянутую руку Никастрата. Леопольд Львович тоже перевёл взгляд на свою руку и вдруг сообразил, что если это отражение, то должно оно отражать полностью реальность, вместе с дулей. Он вгляделся в образ Дойкина, но видение, похоже, вполне оправилось после удара в лицо и спокойно ковырялось пальцем в носу, равнодушно рассматривая растерянного Никастрата.

— Кастрат ты, а не Никастрат. – Услышал Леопольд Львович голос из зазеркалья и вздрогнул. – Потенции в тебе нет. Дрожишь за свой труп как баба за призрак молодости. Ничего от тебя не зависит.

— Кто это дрожит? – Спросил Никастрат, чувствуя, как у него подрагивает правое колено от страха, и что теперь от него уже ничего не зависит. – Это неправда. – Сказал он и отступил пару шагов назад и снова упал с грохотом, споткнувшись о труп Дойкина. Падая, Никастрат почувствовал, что проваливается в обморок.

Он очнулся внезапно от того, что на улице, под его окнами завыла собака. Никастрат открыл глаза и дико огляделся. В мутной лунной луже лежал труп Дойкина. Леопольд Львович пощупал его и понял, что это не сон, чему он очень обрадовался.

-Почему ты упал? – глядя на труп спросил Леопольд Львович.

— Падает то, что созрело - ответил ему Дойкин.

— А я?

— Как ты можешь созреть, если ты даже не завязь плода? – С горькой иронией ответил Дойкин. И тихо, еле слышно добавил. – Когда-то я послушался тебя, теперь ты послушайся меня. Ты понял?

Никастрат задумался. Грязным ногтем из зубов он выковырял кусок трупа Дойкина и сплюнул его на пол. Он с подозрением посмотрел на дверь, за которой сам когда-то напряжённо ждал смерти Дойкина и прислушался. За дверью стояла мёртвая тишина. Под окном до утра выл дворовый пёс. И в этом вое покачивалось тело Никострата.