Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Утром я проснулся знаменитым!

Добавлено : Дата: в разделе: мысли вслух
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 110
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

К 115-летию со дня смерти А.В. Сухово-Кобылина (умер 24 марта 1903 года). Недооценённого, забытого, возрождённого.

25 октября 1917 г. На питерских мостовых, политых свежей кровью, — жуткая резьба и стрельба после легендарного выстрела «Авроры».

В газетах же, под аккомпанемент звериных криков «распни! убей! отдай награбленное!» — опубликована рецензия на спектакль Кобылина «Смерть Тарелкина». Прошедший два дня назад в Александринке.

События на сцене и за сценой как бы аукаются и перекликаются. Создавая вряд ли предвосхищённый режиссёром эффект «закономерного» взаимовлияния пьесы — предтечи театра абсурда — и уличных безумств толпы.

2005 год… (В. Путин как раз пошёл на второй срок.) Синхронно пять(!!) московских театров обращаются к «Смерти Тарелкина».

Подковёрная борьба, летальная борьба без правил, борьба на уничтожение. Оборотни, хищники, убийцы… 200 лет — фьють! — как не бывало: частный «гоголевский» случай вырастает вдруг до глобального «пелевинского», вселенского обобщения. Превращая полуфантастические гофмановские фигуры далёкого дореформерного прошлого XIX в., скользящие по призрачной, свечами подкрашенной эстраде, — в деятелей текущего момента. Освещённых тысячеваттно-лазерным ультрамарином века XXI.

Реакционер, крепостник, — льстиво подававший Александру III письмо о самодержавии, — себя считал консерватором английского типа: ненавидел чинуш, попов, был непоколебимым атеистом. Его, завзятого монархиста, обскуранта и ретрограда, никогда не признававшего никаких смут русской черни, даже усердно загримировав под пролетариев, нельзя было «выдать за так любимое ими зеркало русской революции» (В. Селезнёв).

— Где это вы слышали слова и выражения, какие вы приводите в пьесе? — спрашивал Сухово-Кобылина в октябре 1854-го Ценсор III отделения Канцелярии Его Величества.

— Везде — в публике — в народе, — отвечал цензору Гедерштерну автор.

Объяснение с «немцем» прозвучало довольно резко. Тот восстал на слог, который признал почему-то тривиальным, невозможным к оглашению. Забраковав его. [Тривиальный слог в абсурдистской вещи, в этом весь Кобылин! — восклицаю я. В памяти тут же всплыло цирковое безумие в раскрашенных клоунских масках — трагический финал пьесы «Тот, кто получает пощёчины» Л. Андреева. Где кружево мизансцен заплетено в немыслимый клубок любовных, семейных, приятельских взаимоотношений. Друг — враг. Ненависть со счастьем. Светлое с чёрным. Грязное — чистое. Ну чисто Сухово-Кобылин, воплощённый Андреевым.]

С.-Кобылину (с его-то характером!) пришлось без обиняков намекнуть германцу на его некомпетентность судить русский слог.

На что цензор бросил свирепо:

— Вам надо изменить канву фраз — такие выражения недопустимы!

— Я изменить отказываюсь! — парировал автор.

— В таком случае, ваше сочинение пускай полежит вот на этой полке. — Истерически засунув рукопись к себе в шкаф, прекратил разговор немец.

Тут есть любопытный стилистически-хара́ктерный нюанс.

Отвлёкшись, скажу, что, положим, в программе филфака МГУ по истории русской литературы С.-Кобылин проходит как «оппонент» Островского, представляющего национальную школу театра (о чём, в принципе, никто не спорит).

Внутренний оптимизм Островского противополагается «махровому пессимизму» Сухово-Кобылина: «…его пьесы «Дело» и «Смерть Тарелкина» звучат для нас в полном смысле слова как картины прошлого, сделанные рукой насмерть раненого человека. Они полны мрака и отчаяния. В них жизнь приходит к тупику, трагическому концу. Безнадёжный круг замыкается вместе с падением занавеса в финале спектакля», — отмечал критик Б. Алперс в 1936 г.

То есть Островский, Писемский, Потехин идут как некая инвариантность решения народного характера в драматургии, не глядя на различные жанровые предпочтения и художественнические калибры. Учитывая, конечно, то, что социально-злободневный Островский, — имманентный противник комедии (правда, позднее содеял несколько сатир), — всецело властвовал на имперской сцене, и в душах, и в головах.

В то время как Сухово-Кобылин идеологически одинок. Не вхож (да и сторонился) в редакции популярных «Отечественных записок», «Современника». К тому же крайне двойственен. Беспощадно браня государство, он не приемлет неуклонную демократизацию общества. По-мальчишески увиливая от участия в литературной, тем паче политической борьбе, он — воспринимает собственное творчество как личный поступок частного человека. Что да, ставит его в некий противовес Островскому. Но…

С высоты исторической перспективы они — несомненно родственны. Тем более в предреформенную пору. [Разумеется, литераторов переходного периода от романтизма-созерцания к реализму-натурализму, от обломовщины к ленинскому разночинству — целая «золотая» плеяда. Тем не менее, речь непосредственно о сценизме.]

Оба очутились на обрыве, перед пропастью — на пике душевной травмы. Один — личностно-семейного характера. Другой — обвинительно-судебного. Невзирая на то (а может, и благодаря тому) оба прошли первые блистательные шаги в искусстве.

Оба они могут рассматриваться именно как авторитетные реформаторы драматургической эстетики — от некрасовских условностей-прозаизмов до выстраданного «арестантского» кобылинского абсурда: этимологическое следование Грибоедову, Пушкину и Гоголю заканчивается предтечей Чехова с Булгаковым, не менее. Вознёсшись к вершинам славы и почитания, оба будут нещадно руганы, биты.

Таков помещицкий «выскочка» из дворян С.-Кобылин, неожиданно и чудно соединивший в себе Островского с Лермонтовым, — как писал о нём Блок. Таков, если вкратце, создатель национальной системы театра — «Колумб Замоскворечья» дворянин-бурсак Островский. Родственные души, чурающиеся обывательской праздности. Пекущиеся об одном лишь святом призвании: вырвать зеваку-зрителя из заиндевело-патриархальных утопий безвозвратно минувших дней.

Теперь о нюансах…

Как известно, в конце 40-х — начале 50-х гг. XIX века, при безграничном цензурном контроле III отделения, в театре властвовал водевиль. Об обличении чего бы то ни было речи вовсе не шло! Поэтому С.-Кобылин более чем новаторски и далеко не безобидно прозвучал вековым рефреном множеств обличительных статей и рецензий. Впитанных с философско-математической юности.

Представьте, под свет рампы дерзко вваливаются, мало того, вторгаются, — притом на правах главных героев(!), — два авантюриста-прощелыги. Творящие на глазах у потрясённых происходящим зрителей свои мошеннические комбинации. [Причём не забудем, что до открытия настоящего «режиссёрского», как говорят специалисты, театра (такого как МХАТ) — оставалось около полувека (1898). А до появления официально признанного властью прощелыги Остапа Бендера — почти 80 лет.]

И хотя подобным персонажам вход на сценические подмостки, понятно, не был заказан, их постоянной пропиской назначена галёрка — на периферии содержания. Где они высвечивали — по контрасту — истинную добродетель главных героев. Добродетель, обязательно в финале щедро вознаграждаемую, не иначе.

Вышеупомянутый цензор-германец Гедерштерн, как поначалу и актёры (тот же Садовский), никак не могли понять и тем паче принять пьесу, где стержневые персонажи — аристократ-картёжник Кречинский и его подручный-«пятница», вечно битый шулер-дворянин Расплюев. Где мошенники или кандидаты в оные верховодят всем действием, безраздельно доминируя в комедии. А не выброшены, как обычно, на задворки кулис.

Есть ещё один животрепещущий оттенок театрального бытия…

Так уж получилось, что две грандиозных обвинительных комедии — «Горе от ума» и «Ревизор», принятые царским двором как должное: — подобно «Двенадцати стульям» в 1930-х, — не пресекались с тогдашним массолитом. Словно вращаясь по различным, но замкнутым друг от друга художественным орбитам.

И если бы начать, к примеру, для красного словца сравнивать в Цензуре гоголевского прохиндея Хлестакова с приказчиком-прохиндеем Подхалюзиным, то ничего бы из этого не вышло, уж поверьте. Посему Николай I без сомнения запретил в 1848 г. «Своих людей» Островского, пригвоздив их к позорному столбу: «…напрасно напечатано, играть же запретить!!» — приговорив к забвению. Инкриминировав автору то, что в пьесе отрицательным персонажам не противопоставлены положительные. А в финале злодеяние — не наказано.

Мало того, главное действующее лицо может быть аферистом, — но уж «никоим макаром» не великосветским аферистом. [В первоначальной редакции «Свои люди» поставлены 30 апреля 1881 г. в московском частном театре «Близ памятника Пушкину» Анны Бренко.]

«Утром я проснулся знаменитым», — мог бы сказать С.-Кобылин 29 ноября 1855 года. Когда его Кречинский, после многочисленных отказов, откатов и корректировок, — после ухода в мир иной Императора, — пробил-таки стену неприятия! Спасибо умному управляющему III отделения генералу от кавалерии Л. Дубельту. Понимающему, что многие вчерашние строгости уже неуместны. [Шутки ради скажем, цензор-германец Гедерштерн упорно и безоговорочно вновь и вновь был против разрешения постановки пьесы.]

Днём раньше, 28 числа, московский триумф Кречинского в бенефисе Шумского превзошёл все ожидания и предсказания!

До конца 1856 г. комедия игралась на сцене Малого театра 36 раз при полных аншлагах и сборах. Итог: невиданный успех у публики — одномоментно невразумительные отклики литераторов. Критиков, захотевших и сумевших бы сказать веское слово о комедии как о новой странице в русской драматургии, — как без устали славили Островского его неистовые апологеты из молодой редакции старого «Москвитянина», — увы, не нашлось.

…Как издревле водится, за каждой колесницей триумфатора мчится-поспешает клеветник.

Следом за Гоголем бежал наговор, что «Ревизор» создан не им. Грибоедов долго отмахивался от упрёков в плагиаторстве. [Будто от этого в самой комедии что-то бы поменялось.] Так же «Банкрота» («Свои люди — сочтёмся»), — кричали во́роги: — Островский украл у некоего талантливого вьюноши.

Равно и «безграмотный», — по некоторым отзывам СМИ, — Сухово-Кобылин никогда бы не смог сочинить ничего подобного из созданного им. [А ведь он перевёл всего Гегеля! Изучил всех его значительных учеников и последователей: гегелевского биографа Розенкранца, политрадикала Мишелета, Страуса (своим учением о Христе расколовшего гегельянцев на правых и левых), антрополога Фейербаха. Юристы сопоставляют С.-К. с основоположником конституционного права в России Б. Чичериным.]

В ответ С.-Кобылин с Островским сотворили ещё ряд вещей не только слабее предыдущих, но, наоборот, сильнее. А заключительный акт кобылинской трилогии «Картины прошедшего» по чистому комизму идёт вровень с апофеозом русского смеха — «Женитьбой» Гоголя. Самые кровавые эпизоды пьес Лопе де Вега (оставившего театру свыше 1000 комедий!) вряд ли произведут такое сильное впечатление, как одна единственная сцена из «Дела» или «Смерти Тарелкина».

Привязка к тегам театр

Комментарии

Ещё нет
Редко хожу в театр, но вчера обнаружил себя на модном ныне спектакле «Бунтари» в МХТ им. Чехова. О модности свидетельствовала блистающая в зале фигура Федора Бондарчука и раскинувшаяся неподалеку боро...
Звуковые ландшафты
Все чего-то ждут. В темноте. Ничего не происходит. В шелест вмешиваются позвякивания, посвистывания. Подготовленный зритель, который в данном случае исключительно слушатель, погружается в ауру предрас...
Б/Б — Бертольд Брехт в постановке Бутусова.
Фигуры распределены. Христос-педик. Окровавленный отец. В спектакле нет того, кто «входит». На сцене с открытием занавеса все действующие лица, по парам: Мать-Отец, журналист-проститутка, мальчик-солд...
Наш класс
Опасно для искусства чрезмерное увлечение темой, более того, преклонение перед темой, когда она исчерпывает собой все прочие составляющие. Истребление одного народа другим столь серьёзный аргумент, чт...
Печаль неузнанной жизни («Евгений Онегин» Римаса Туминаса, зрительский всполох)
Человек живет метафизически – сказал философ, человек живет поэтически – сказал поэт, человек живет эсхатологически – сказал богослов. Или не живет никак. Постановочный силуэт спектакля, искушающий и...