В стране магрибинцев

В СТРАНЕ МАГРИБИНЦЕВ

I

Тень магрибинца

Из детской игры в города:

— Алжир!

— Рабат!

— Тунис!

Один игрок называл город, второй должен был вспомнить город на букву, на которую оканчивается первый город. Школьнику, чье детство прошло в советские годы, помыслить было невозможно о том, чтобы попасть в города и страны, чьи бесконечно далёкие названия беззаботно вычитывались им на политической карте мира. Алжир, Тунис, Карфаген, Сахара – всё это было сродни Атлантиде и созвездию Ориона.

Сказочный призыв Корнея Чуковского «Маленькие дети, ни за что на свете не ходите в Африку, в Африку гулять» только подчеркивал абсолютную невозможность такого путешествия. Невозможно же всерьез пойти погулять в королевство кривых зеркал или страну невыученных уроков.

Но чудеса случаются в жизни чаще, чем принято думать. Пришло время, и сухие географические названия ожили. Мы в Тунисе, стране моих детских игр. Я и трое моих детей.

Тунис – страна тысяча и одной ночи, и даже такая проза жизни как деньги носят здесь сказочное название - динар. Динары давал Аладдину коварный колдун-магрибинец, динары получал Аладдин на рынке, продавая серебряные блюда джинна.

Можно не сомневаться, что магрибинец, или житель Магриба, оставивший Аладдина погибать в подземелье, был родом из Туниса. Магрибом традиционно назывались страны Северной Африки западнее Египта. Колдун-магрибинец родился в Ифрикии. А Ифрикия – это прежде всего Тунис. Столицей арабской Ифрикии был тунисский город Кайруан и поныне удивляющий красотой старейшей мечети Африки, основанной арабами в седьмом веке.

На улицах Туниса можно встретить множество умудрённых, седовласых магрибинцев, весёлых молодых Аладдинов и закутанных в хиджаб красивых женщин, напоминающих царевну Будур.

Хиджабы в Тунисе необязательны, но многие женщины – замужние и незамужние - их носят. Даже купаются в море в хиджабах, потом обсыхают на берегу в мокрой одежде.

Поначалу это кажется удивительным – постоянное ношение хиджаба в жару и купание в нём, но проходит совсем немного времени, и я начинаю понимать, в чём тут дело. В стране с таким сильным, беспощадным солнцем, где все дома выкрашены в белый цвет прохлады, хиджаб совершенно необходимая одежда, оберегающая женщину от солнечных ожогов. Мы, пришельцы с холодного Севера, со своей жаждой загара кажемся, наверное, чудаками. Но загар загаром, а днём я и сама кутаюсь в длинный платок, стараясь прикрыть руки и плечи от солнца.

II

Бакшиш

Первое слово, которое я слышу от местных жителей, - бакшиш. Едва мы выходим из здания аэропорта Энфида, чтобы сесть в наш автобус, к нам подскакивает мужичок, берёт из рук сына ручку чемодана на колёсиках и, осыпая нас приветствиями на ломаной смеси русского и английского, ведёт к нужному автобусу. Мы идём за ним, ни о чем не подозревая. Я уверена, что это один из представителей принимающей нас турфирмы. Но загрузив наш чемодан в багажный отсек автобуса, мужичок, не чинясь, приступает ко мне и хрипло произносит, хищно поводя пальцами правой руки: «Бакшиш»! Я впервые слышу это слово, но не понять его смысла невозможно. Мужик хочет денег! Н-да, глупо платить за ненужную и нагло навязанную услугу - уж чемодан на колёсиках мы распрекрасно довезли бы сами. Но чтобы отвязаться от назойливого мужичка, даю ему пять долларов. Меньшей купюры у меня нет, а рубли как можно догадаться, он не возьмёт. Мужичок кланяется, благодарит, а мы садимся в автобус, который повезет нас в отель в город Хаммамет.

Уже позже я узнаю, что бакшиш - персидское слово, означающее «давать». Бакшиш – чисто южный феномен. Абсолютно точно определил бакшиш автор работ по археологии Лео Дойель: это «щедрые вознаграждения и взятки, в грубой форме требуемые и любезно принимаемые местными жителями в обмен на незначительные либо вовсе не оказанные услуги».

Бакшиша жаждет коридорный в отеле, водители экскурсионных автобусов, нерадивая уборщица в отеле, расплывающаяся счастливой улыбкой, когда вы кладете в ее ладонь два динара и говорите:

— Please, make up my room.

— OK, - заговорщически отвечает она. Вернувшись после прогулки в убранную комнату, я довольно говорю детям: «Вот она, сила двух динаров!» Они смеются и на все лады склоняют эту фразу.

Бакшиша хотят погонщики верблюдов, проводники-самозванцы, жаждущие показать вход в музей, находящийся в двух десятках метров от вас, и вы наивно радуетесь – ведь это так естественно, помогать ближним и делать добрые дела. Но сладко улыбающийся дядечка-проводник, прикидывающийся простаком, вовсе не делает доброе дело, он просто хочет заработать и, доведя до пункта назначения, грубо требует денег. Что ж, приходится дать и ему динар.

— Bonjoir, - говорю я хозяину приятно прохладного магазина керамики. Красиво раскрашенная керамическая посуда продается в Тунисе на каждом углу.

— Do you speak French? – приветливо отзывается он. Двуязычие здесь норма. Тунис - бывшая французская колония, и тунисцы говорят на родном арабском и французском, который в обязательном порядке учат с первых классов школы. Преподавание в высшей школе ведется на французском языке. Многие тунисцы в курортных городах весьма сносно изъясняются по-английски.

— A little bit. I speak English.

Продавец называет меня «madame», и это слово приятно ласкает слух. В России, напротив, обращение «мадам» звучит излишне фамильярно.

Продавец керамики увлеченно рассказывает, что во время Рамадана в Тунисе принято принимать пищу только из хорошей керамической посуды. Я хочу купить пиалы, наподобие среднеазиатских, но он качает головой и говорит, что у тунисцев принято пить чай из невысоких стеклянных стаканчиков. Теперь мне понятно, почему именно в таких стаканчиках нам подают традиционный тунисский сладкий мятный чай в кафе.

III

Великая Сахара

Нас ждёт двухдневное путешествие в великую Сахару! В день отъезда встаем в полпятого утра, быстренько завтракаем в пустом отельном ресторане. Дети с большим аппетитом поглощают сладкие булочки и круассаны – выпечка здесь изумительно вкусная, нежная, тает во рту. Покончив с завтраком, бежим к экскурсионному автобусу.

По дороге в Сахару заезжаем в город Эль-Джем, где сохранился огромный римский амфитеатр, напоминающий Колизей. В этом амфитеатре тоже проходили гладиаторские бои. В подземных помещениях до сих пор сохранились комнаты для гладиаторов и клетки для хищников. Гид по имени Хафид подчеркивает, что именно в этом амфитеатре снимались сцены для фильма «Гладиатор».

Пока едем в автобусе, Хафид рассказывает про местное оливковое масло и финики. Наилучшим, лечебным считается масло с наименьшей степенью кислотности – 0,3%. А финики надо брать без глюкозы, с небольшим сроком хранения. 

Хафид повествует, что Тунис занимает первое место в арабском мире по количеству разводов. «Раньше в тунисской семье было по 5-7 детей, - говорит гид, - сейчас двое, максимум трое».

У женщин много прав, дарованных им первым президентом Туниса Хабибом Бургибой под влиянием первой жены - француженки Матильды. Здесь разрешены аборты и государственные публичные дома, но официально запрещено многоженство. Мужчина может жениться, только имея выстроенный дом, при разводе жена получает большую часть имущества, при заключении брака мужчина платит женщине калым. «Бедные мужчины», - со вздохом подытоживает Хафид.

Постепенно пейзаж за окнами автобуса начинает меняться. Мы въезжаем в каменистую пустыню. Ярко-зеленая листва пальм, твердый, золотисто-коричневого цвета ландшафт – это невыразимо красиво. Нас ожидает пещера троглодитов. Так называются пещеры, выкопанные по кругу на десятиметровой глубине, в которых живут люди племени берберов. Хафид говорит, что сейчас молодежь не хочет жить в пещерах, уезжает в города, в пещерах остаются дети и старшее поколение. Но пещерные дети учатся в школе, их возит специальный автобус.

Выйдя из автобуса, я ощущаю невероятно приятный сухой воздух. Говорю об этом гиду. Он соглашается:

— Да, люди здесь живут в среднем на десять лет больше, чем в других районах страны.

Сама пещера - абсолютно поразительное и невиданное зрелище, диковинка из диковин. Рядом с пещерой – тандыр для выпечки лепешек. Спускаемся в пещеру, заходим в опрятные и уютные комнаты. Хозяйка угощает нас кусочками лепешки, которые нужно макнуть в оливковое масло, и даёт попробовать сушеные оливки. С удовольствием съедаю две вкусные сморщенные оливки. Эх, я, наверное, не отказалась бы здесь пожить. Но надо уезжать!

Чем дальше мы углубляемся в пустыню, тем сильнее меня охватывает ощущение ирреальности происходящего. Всё страньше и всё чудесатее. Окружающая действительность, конечно, не Зазеркалье и не новая земля Откровения, но совершенно определенная терра инкогнита.

Прибываем в город Дуз в Сахаре. Здесь наш отель. До вечера желающие могут покататься на квадроцикле по пустыне или полетать на мотодельтаплане над пустыней. Сын выбирает квадроцикл, а я – дельтаплан. Хотя мне, признаться, немного страшно.

— God save us, - говорю я в спину пилоту, пристегивая ремни перед взлётом. Седовласый пилот-француз оборачивается, смеется и ободряюще хлопает меня по ноге.

— ОК? - посмеиваясь, спрашивает он меня, когда мы взмываем в небо.

— ОК, - пищу я, и он снова ободряюще похлопывает меня по ноге.

По-моему, наш диалог - карикатура на сказку «Морозко»: «Тепло ли тебе, девица?» «Ой, тепло, Морозушко!»

Но мне всё равно страшно. И только к середине полета, немного привыкнув, я начинаю наслаждаться красотами, представшими моему взору. Да, дух тысячи и одной ночи веет над Сахарой! Наверное, такие же восторженные и изумлённые чувства испытывал Синдбад-мореход, когда летел на человеке с крыльями.

Нам предстоит встречать на верблюдах закат солнца в Сахаре. За два динара мы берём напрокат в отеле бедуинские тюрбаны и платья. В длинных просторных платьях мне и девочкам будет удобно сидеть на верблюдах. А тюрбан – незаменимая вещь в пустыне, прекрасно защищающий от ветра, солнца и песка. И теперь - вперед, к закату!

Есть впечатления, рассказывать о которых совершенно невозможно. «Найду ли краски и слова»? Закат в Сахаре, самое зрелище величественной пустыни, езда на высоких верблюдах с тёплыми боками – это ярчайшая картина. Мы ли это? С нами ли это происходит? Где мы, в какой реальности? На какой планете? В каком измерении? Слава Тебе, Господи, за то, что Ты дал нам увидеть такую красоту!

Рассвет встречаем в пустыне у соленого озёра. Шотт-Эль-Джерид – чудо природы, удивительное и опасное, абсолютно невозможное в наших широтах. Соленая трясина зимой на многие километры вдаль и вширь, вместо слоя льда – корка соли. В прежние времена здесь бесследно пропадали целые караваны, и без опытного проводника невозможно было миновать эту североафриканскую «дорогу смерти». Но сейчас в пустыне проложен асфальтовый путь. Из окна автобуса мы время от времени видим миражи – иллюзию воды в пересохших на лето озёрцах.

В этих местах растёт роза пустыни, африканское воплощение каменного цветка. Здесь безраздельно владычествует сестра Хозяйки Медной Горы - Хозяйка Каменистой Пустыни.

Выехав из Шотт-Эль-Джерид, пересаживаемся на джипы и продвигаемся вглубь пустыни по барханам к хорошо сохранившимся декорациям планеты Татуин к фильму «Звездные войны». Джордж Лукас математически точно выбрал место для своей инопланетной цивилизации. Сахара инопланетна сверх всякой меры. Татуин в окружении вечных песков и высоких волнистых барханов - зрелище завораживающее и абсолютно ирреальное.

После Татуина и «русских горок» на барханах джип привозит нас в дивный оазис. Там, конечно же, водопад, прохлада, пальмы. И мальчишки, торгующие красивыми камешками. За четыре динара покупаю красивый камень в виде разломанного пополам яйца с кристаллами горного хрусталя внутри. Дети радостно фотографируют лягушек близ водопада. Мы покидаем Сахару.

IV

Жила-была мышка Мауси

— I found a mouse in my room! Please, help us! – быстро говорю на ресепшн, подкрепляя свои слова бурной жестикуляцией. Пятью минутами ранее вернувшись с вечернего променада в номер, я увидела, как нечто маленькое и коричневое стремительно метнулось вдоль стены за тумбу с телевизором. «Скорпион?! Тарантул?!» - похолодела я, осторожно подбираясь к телевизору. Но там всего лишь мышка. Наверное, заскочила из коридора во время уборки комнаты.

— Are you sure? – потрясенно говорит портье.

— Absolutely! – киваю я.

— Just give me two minutes, - бормочет он, трёт пальцами лоб. – Do you want to change room?

Я не сразу соображаю, что мне предлагают наилучший вариант в сложившейся ситуации. Мне почему-то представлялось, как группа отважных портье отправится сейчас со мной в номер вылавливать мышь специальными мышеловками.

Портье даёт ключ, чтобы я осмотрела новую комнату и приняла решение. Она двумя этажами выше, близнец комнаты, в которой сейчас мышь, но выглядит намного лучше – опрятнее и новее. Никаких сомнений – мы переезжаем! И вид с нового балкона масштабнее – Хаммамет, белый город, расстилается перед нами как на ладони. Здесь совсем нет ненавистных москвичам многоэтажек.

V

Карфаген

«Привет Ганнибалу», - сказал знакомый, узнав, что я еду с детьми в Тунис. «Передам», - пообещала я.

Карфаген! Как много в этом слове! Вы зачитывались в детстве древней историей? Историей великого Ганнибала, Пунических войн? Помните знаменитое, от сенатора Катона старшего: «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен!» (Ceterum censeo Carthaginem esse delendam)? Пророчество Катона Старшего сбылось, Карфаген был разрушен, потом спустя годы отстроен римлянами, потом снова разрушен.

Усталый гид скучно рассказывает о мифической основательнице Карфагена – царице Дидоне. Жарко. Для входа в музей Карфагена надо заплатить один динар за право фотографирования. Платим и заходим.

Музей обычен, развалины, кругом развалины, безголовые статуи.

В карфагенских термах Антонина Пия пожилая туристка из Украины замечает: «А вот здесь уже лучше, прикольненький Карфаген!» Ну, прикольненький, так прикольненький. Словечко «прикольный» из детско-подросткового жаргона как-то незаметно, но прочно вошло во взрослый обиход.

Туристы изо всех сил фотографируются на фоне развалин. Молодые девушки принимают разные позы, забираются на какие-то немыслимые камни, изгибаются, игриво улыбаясь в объективы фотокамер. Я тщетно жду машину времени, которая иногда является при посещении великих древностей. Жарко. Где же ты, великий Карфаген прошлого?

На ум приходят строки Баратынского: 

Ты был ли, гордый Рим, земли самовластитель, 

Ты был ли, о свободный Рим?

К немым развалинам твоим

Подходит с грустию их чуждый навеститель.

За что утратил ты величье прежних дней?

За что, державный Рим, тебя забыли боги?

Град пышный, где твои чертоги?

Где сильные твои, о родина мужей?..

Это про Рим – вечный соперник Карфагена, но время уравняло победителя и побежденного. Град пышный, где твои чертоги?

Мы стоим у стеллы и одной из тех урн, где археологами был обнаружен прах заколотых, сожженных и принесенных в жертву Ваалу младенцев. Андрею Кураеву удалось очень точно сформулировать: «Пунические войны Рима, призыв Катона Старшего: "Карфаген должен быть разрушен" имеют общие нравственные корни с приказами Иисуса Навина, выжигавшего землю Ханаана от людей, чей религиозный разум помутился настолько, что они в жертву своему богу приносили своих же первенцев...»

Величественные развалины Карфагена сменяет бело-голубой город Сиди-Бу-Саид. Город необыкновенно красив и уютен. Устав от солнца и изнуряющей жары, заходим с детьми в кафе и заказываем зеленый чай с мятой и кедровыми орешками. Детям почему-то чай не нравится, но мне он полюбился. После чая идем побродить по улочкам. Торговцы с резиновыми лицами страстно убеждают меня купить металлические побрякушки, выдавая их за лучшее «handmade» серебро. Я беру рассмотреть кожаную сумочку, продавец важно говорит: стоит 90 динаров, но вы из России, поэтому отдам за 70. Ведь «в России нет капиталистов!» Эту мантру про отсутствие капиталистов в России я неоднократно слышу в разных уголках Туниса. «Уже есть», - улыбаюсь я, но сумочку брать не хочу. Хочу уйти, торговец резко сбавляет цену до 30. Когда ухожу, вслед мне кричат, что отдают сумку за 10 динаров. Но сумка нехороша, а барахло мне не нужно ни за 70, ни за 10 динаров.

VI

Церковь Воскресения Христова – островок православия в арабском мире

По пути из Карфагена и Сиди-Бу-Саида, ненадолго заезжаем в столицу - город Тунис. Экскурсионный автобус останавливается возле православной церкви. Во всём Тунисе всего два православных храма - здесь и в городе Бизерте.

Церковь закрыта. «Вон там звонок, - говорит гид, - можно позвонить, если кто захочет. Но не сейчас, потом». И ведет нас вперёд, к проспекту Хабиба Бургиба.

Мы проходим с гидом по проспекту, смотрим на высокую башню с часами - местный Биг Бен, на закрытый кафедральный католический собор, французское посольство и здание местного МВД. Теперь по расписанию у нас свободное время. Но через сорок минут все должны вернуться в автобус рядом с «Биг Беном».

Мы бежим в магазинчик, покупаем воду (полтора литра вкусной питьевой воды – 490 миллимов, это примерно десять рублей), огромные мягкие сизые фиги и килограммовую упаковку фиников без глюкозы. И устремляемся обратно по проспекту Хабиба Бургибы к русской церкви.

— Мама, куда мы так бежим? – без конца спрашивает восьмилетняя Саша.

— В храм! – повторяю я. – У нас очень мало времени.

Прибегаем, наконец, к храму. Ворота закрыты. Тишина. Да, есть звонок с переговорным устройством, но работает ли он? А если работает, есть там кто-нибудь внутри?

— И как мы сюда попадем? – недовольно произносит старшая дочь.

Без особой надежды жму на кнопку звонка. Никто не отвечает. Я отхожу в сторону и рассматриваю каменные таблички на стене. Табличек три - с арабским, французским и русским текстом. По-русски написано: «Русский Православный Храм Воскресения Христова (Московский Патриархат). Построен с разрешения тунисских властей в 1956 г. по подобию исторического храма (XII-ого века) Покрова на «Нерли». Ого! В храме Покрова на «Нерли», выстроенном Андреем Боголюбским близ Владимира, я была, правда, очень давно. Красивейшие там  места.

— Мама, - встрепенулась Саша, - там кто-то ответил!

Я быстро подхожу, говорю «алё», но на той стороне уже положили в трубку. Звоню снова. Мне сразу отвечают: "Алё". По-русски, без малейшего акцента.

— Здравствуйте! - быстро говорю я в микрофон.

— Здравствуйте, - отвечает голос.

— Мы православные из Москвы, - живенько сообщаю я, - хотели бы, если можно, посмотреть храм или книгу о вашем храме купить.

— Сейчас я вам открою, - говорит голос.

Я срочно инструктирую детей, чтобы не забыли поздороваться и перекреститься при входе в храм. Они кивают.

Через полминуты к нам выходит мужчина средних лет в подряснике непривычно коричневого цвета. Внимательно нас оглядывает, отворяет ворота.

— Вы здешний батюшка? – спрашиваю.

— Да.

Дети здороваются, мы знакомимся с протоиереем Димитрием Нецветаевым. Поднимаемся по лестнице и входим в храм. Он совсем небольшой внутри.

Отец Дмитрий несуетлив и немногословен. Я открываю буклетик о храме. На первой странице – житие священномученика Киприана, епископа Карфагенского.

— Это святые Киприан и Иустина?

— Нет, - говорит отец Дмитрий, - но их часто путают. Они и жили в одно время, в третьем веке.

Уже потом замечаю в подзаголовке: «Не путать со священномучеником Киприаном и Иустиной».

Узнаю из буклета, что частица мощей священномученика Киприана, великого распространителя христианства на тунисской земле, была помещена в первый камень при строительстве храма Воскресения Христова. В храме иконы и утварь, снятые с русских кораблей, на которых в 1920 году прибыли в порт Бизерта русские беженцы из Крыма. Здесь же находятся икона Крещения Господня и икона Благовещения Пресвятой Богородицы, снятые с кораблей, затопленных в 1854 году в Севастополе.

Вижу в храме две мраморные мемориальные доски. Одна – на русском и французском языках с именами погибших русских, которые воевали на стороне «Сражающейся Франции», другая – на русском - установлена в 2002 году в память о семи тысячах советских военнопленных, погибших в Тунисе и Ливии в годы второй мировой войны. Вазами для цветов в храме служат гильзы от корабельных орудий.

Подаю записки. Записка на обедню стоит четыре динара, сорокоуст двадцать динаров.

Сын просит разрешения подняться на второй этаж-хоры. Отец Дмитрий разрешает, и вслед за сыном на второй этаж поднимаются дочери. 

— Вы давно здесь служите? – интересуюсь я.

— Уже двадцать один год, - улыбается отец Дмитрий.

— А большой у вас приход?

— Человек пятьдесят. - В приходе у отца Дмитрия в основном русские жены когда-то учившихся в России тунисцев. 

Я спрашиваю, крестит ли он местных. 

— Ну что вы, - отвечает отец Дмитрий, - это прямо запрещено. Если я буду крестить местных, меня в 24 часа вышлют из страны, а храм сломают. 

Не сразу замечаю, что к крутой лестнице, ведущей на второй этаж, прикреплены колокола. «Нельзя, чтобы снаружи, - догадываюсь я. - Колокольный звон – это ведь тоже миссионерство, форма проповеди».

Но время истекает, нам надо убегать. На прощание фотографируюсь с отцом Дмитрием.

VII

Рамадан

Мои дети любят ходить обедать в маленькое уличное кафе неподалеку от отеля. Там веселый паренек-официант, мешающий французскую и английскую речь, столики в тени деревьев, пугливая гусыня Изабель, курицы Нусия и Виктория. Но в Тунисе начался Рамадан. Кафе наглухо закрылось, столики с улицы исчезли. Такое впечатление, что весь Тунис дружно держит пост.

В магазинчиках, где мы покупаем бутилированную воду и персики с абрикосами, с экранов телевизоров звучат нараспев мусульманские молитвы. В самый день начала Рамадана я просыпаюсь за полтора часа до восхода солнца от протяжного пения азана – мусульманского призыва к молитве.

Когда я слышу арабскую речь, у меня возникает смутное ощущение, что еще немного, еще чуть-чуть, и я начну понимать. Старинные бабушкины фотографии сплошь исписаны на обороте арабской вязью, которую я не могу прочесть. Моя маленькая татарская бабушка-абыстай одевалась и молилась так же, как здешние старушки. И так же соблюдала рамадан, а на уразу – праздник разговения – пекла вкуснейшие пироги с вишней. Исламский мир, что бы там ни говорили, довольно универсален.

На тему Рамадана с удовольствием разглагольствуют таксисты.

— Не есть в жару не трудно, - объясняет по-английски таксист, - трудно не пить. Надо терпеть до семи вечера.

— А бывает такое, что кто-нибудь потихоньку пьёт и ест у себя дома?

Таксист смеётся: «Зачем? Бог всё равно всё видит».

До Рамадана Тунис был запружен туристами из мусульманского Алжира. В Алжире нет курортов, нравы там строже, и алжирцы охотно приезжают на отдых на побережье в соседний Тунис. В нашем отеле тоже было много алжирцев и тунисцев. Но к началу Рамадана всех как ветром сдуло. В отеле остались немногочисленные русские и европейцы.

Однако и нам надо уезжать. В стране, где так наглядно спрессована история тысячелетий, особенно остро чувствуется, что времена, страны, эпохи, части света неразрывно связаны друг с другом. Быстрота нашего самолётного перемещения из Энфиды в Москву – лишь зримое доказательство этой простой истины.