Альпы в поэзии О. Мандельштама

При исследовании художественного текста продуктивным может оказаться рассмотрение отдельного слова или группы слов во всех контекстах. Такой подход представляется особенно плодотворным для изучения творчества О. Мандельштама. Ведь «мы чувствуем мандельштамовскую интонацию, дыхание его живого слова даже в отдельных словосочетаниях, оборотах речи» [Левин и др. 1975: 52]. В этой статье речь пойдет о словах Альпы и альпийский в лирике поэта. Все произведения Мандельштама целесообразно рассматривать как единое целое, поэтому нужно учитывать (хотя бы в качестве фона) употребление этих слов в мандельштамовской прозе. Нельзя игнорировать и смыслы, закрепившиеся за исследуемыми словами в русской поэтической традиции. Выявить эти смыслы позволяет поэтический корпус НКРЯ.

Интересующих нас единиц в поэзии Мандельштама встретилось совсем немного – три употребления существительного Альпы и три употребления прилагательного альпийский. Но во всех шести случаях образ Альп значим.

Прилагательное альпийский впервые возникает в стихотворении 1913 г. «Теннис»:

Средь аляповатых дач,

Где шатается шарманка,

Сам собой летает мяч,

Как волшебная приманка.

Кто, смиривший грубый пыл,

Облеченный в снег альпийский,

56

С резвой девушкой вступил

В поединок олимпийский?

(1: 114)[1]

В.Ф. Ходасевич в рецензии на «Камень» 1916 г. недоумевает: «Ну, право, стоило ли тревожить вершины для того только, чтобы описать дачников, играющих в теннис?..» Рецензент считает, что у Мандельштама «отлично сделанные стихи становятся досадно комическими, когда за их “прекрасными” словами кроется глубоко ничтожное содержание» [Мандельштам 1990: 219]. Между тем теннисная партия дачников оказывается вписанной в контекст европейской культуры. Ведь в стихотворении упомянуты «англичанин вечно юный» и «легко вооруженный»«аттический солдат», т. е. гимнет, греч. γυμνής [Еськова 2003: 207]. К знакам европейской культуры относится и «снег альпийский», пусть в этом контексте и означающий всего лишь одежду играющего в теннис. Об альпийских снегах русские поэты говорили еще в XVIII веке:

[слава] От камней и снегов взвиваясь вверх Альпийских,

Касается вершин крылами Палатинских.

[М.Н. Муравьёв. Петрония Арбитра гражданская брань: «Земля, над коей бег свой солнце обращает...» (1773)].

В русской поэзии закрепился образ снежных Альп:

Я много странствовал… Я видел, как закат

Румянит снежных Альп воздушные вершины

[С.Я. Надсон. Отрывок: «Пишу вам из глуши украинских полей...» (1885)];

Сквозь лазурный сумрак ночи

Альпы снежные глядят;

Помертвелые их очи

Льдистым ужасом разят.

[Ф.И. Тютчев. Альпы: «Сквозь лазурный сумрак ночи...» (1830)]

 57

И тюремные затворы пали,

Новый мир открылся пред тобой:

Снежных Альп сверкающие дали

И гондолы в сказке голубой.

[С.М. Соловьёв. Крошка Доррит: «Средь людей, угрюмых и забитых...» [Октябрь] (1921)]

Прилагательное альпийский в поэзии Мандельштама всегда находится в постпозиции к определяемому существительному: «облеченный в снег альпийский», «шапка холода альпийского», «за сливок альпийских кувшин». Конечно, «в стихотворной речи в субстантивных словосочетаниях с прилагательным постпозиция прилагательного так же нормальна, как и его препозиция» [Русская грамматика 1980: 2176], однако подобного рода конструкции – примета именно поэтической речи. Таким образом, прилагательное альпийский оказывается у Мандельштама в подчеркнуто стихотворных контекстах.

В стихотворении «Теннис» это прилагательное входит в перифразу и употреблено в метафоре. Образное употребление подчеркивает значимость слова. К тому же оно находится в конце строки, в рифменной – т. е. сильной – позиции. По данным поэтического корпуса НКРЯ, только у Мандельштама встретилась рифма альпийский – олимпийский. Поединок олимпийский может означать и поединок богов, и состязание спортсменов, олимпийские игры (указано Л.В. Зубовой). Прилагательное олимпийский в русской поэзии имеет высокую стилистическую окраску, как правило, оно относится к небожителям:«олимпийские боги», «олимпийский смех богов», «Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного Зевса!», а также: «олимпийский мой престол», «олимпийские троны», «олимпийская Мудрость» и др. В тех немногих случаях, когда оно относится к спортивному состязанию, имеются в виду олимпийские игры Древней Греции:

58

Иной в ристаньях олимпийских,

От колесницы пыль клубя до облаков,

Коль быстро колесом горящим

Мету опасну облетит,

Венчанный пальмою, к богам, земле судящим,

Уже себя взнесенным чтит.

[В.В. Капнист. К Меценату: «О Меценат, царей потомок тирренийских...» (1818)]

Как видим, победитель соревнований приближается к богам. Еще пример:

Что пышно славою у нас именовали,

Сей Олимпийских игр венец,

Чем победителей увенчевали,

Не Услажденье ль то?

[А.Х. Востоков. Гимн услаждению: «О Душенькино порожденье...» (1807)]

У Мандельштама же это прилагательное нарочито соотнесено с современной для поэта ситуацией и вполне может отсылать к олимпийским играм XX века. Вместе с тем, не учитывать традиционное употребление этого слова невозможно. Благодаря рифме альпийский – олимпийский Альпы в стихотворении о теннисе оказались рядом с античными богами.

Возможно, альпийский снег скрывается за словами молочные Альпы из стихотворения 1914 г. о мороженом:

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит.

Прозрачный стакан с ледяною водою.

И в мир шоколада с румяной зарею,

В молочные Альпы мечтанье летит.

(1: 105)

По мнению С.М. Пронченко, ороним Альпы «символизирует чистоту, пространственность, объем». Определение молочные в этом тексте символизирует зимнюю природу:

59

ледяная вода, румяная зимняя заря, белизна гор [Пронченко 2007: 88]. Во всяком случае, в стихотворении есть еще чудесный холод и божественный лед – две перифразы мороженого. И снегу рядом со льдом и холодом появиться вполне естественно. Но, по всей вероятности, молочные Альпы – такие, откуда привозят молоко. Вспомним, что на уроки немецкого языка в Тенишевском училище «приносились молочные альпийские ландшафты с дойными коровами и черепицами домиков» (2: 368). В стихотворении о мороженом слово Альпы опять оказалось в «божественном» контексте: божественный лед, боги не ведают (ср. сказанное ранее о слове олимпийский).

Нет ничего удивительного в ироничности этих строк. «Воспевание и возвеличивание Швейцарии и ее природы, потрясающей воображение, стало – со времени “Писем русского путешественника” Карамзина, настолько общим местом, что в начале XX века семнадцатилетний русский юноша уже не может, естественно, примкнуть к хору ликующих туристов. И всё же в ироническом стихотворении о мороженом (1914) Мандельштам устремляется в своих мечтах к “молочным Альпам” и “миру шоколада”» [Дутли 2005: 45]. Н. Вайман и М. Рувин видят в строке о молочных Альпах свидетельство того, что Мандельштам в то время «глядел на Запад» [Вайман, Рувин 2011: 182].

В русской поэзии немало произведений о военных действиях в Альпах:

Я смотрел, в озареньи заката,

Из Милана на профили Альп,

Как смотрели, на них же, когда-то

Полководцы в дни Пиев и Гальб

[В.Я. Брюсов. Падшие цари: «Я смотрел, в озареньи заката...» (1916)];

От Альп неподвижных до Па-де-Кале

Как будто дорога бежит по земле;

60

Прошла, разделила две вражеских рати

И стала дорогой вражды и проклятий.

[В.Я. Брюсов. Западный фронт: «От Альп неподвижных до Па-де-Кале...» (1914.11.30)];

И на Альпах всю дорогу

Враг обставил лесом пик, ―

Мы сперва к святому богу,

А потом за русский штык.

[П.П. Ершов. Русский штык: «Лей полнее, лей смелее...» (1833)]

И даже:

Проход чрез Альпы войск Российских

Их души славой обуял.

[Г.Р. Державин. На переход Альпийских гор: «Сквозь тучи, вкруг лежащи, черны...» (1799)].

Отдельная тема русской поэзии – альпийские победы Суворова: о них писали, например, Державин, Жуковский, Хвостов (см., в частности, указанную в Литературе работу А. Замостьянова). Мандельштам нигде не упоминает имени Суворова, «Альпы воинской славы» у него не встречаются. Нет у него и суровых, грозных Альп. Но всё же в стихотворении «А небо будущим беременно…» война возникает:

Как шапка холода альпийского,

Из года в год, в жару и лето,

На лбу высоком человечества

Войны холодные ладони.

(2: 49)

Образ войны здесь необычен – война предстает чуть ли не в обличье медсестры. Как представляется, эти строки могут быть связаны с книгой основателя Красного Креста женевца Анри Дюнана «Воспоминание о битве при Сольфе-

61

рино», в которой описаны ужасы войны и страдания раненых. Такое прочтение поддерживается упоминанием о жаре и лете, ведь битва при Сольферино произошла 24 июня 1859 г. Слово лоб в данном контексте вызывает ассоциации с сочетанием «горный лоб».

Мотив холода в творчестве Мандельштама амбивалентен. К примеру, в стихотворении «Декабрист», считает Д. Замятин, «постепенно холодеющая “Россия” опускается на дно, тонет как “Лорелея” в зыбких водах “Леты”, бывшего Рейна преодоленного и исчезающего внезапно Запада» [Замятин 2011]. Холодное у Мандельштама часто бывает неприятным и даже враждебным [Жолковский 2011]:

И никну, никем не замеченный,

В холодный и топкий приют

(1: 59);

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут они меня.

А я вверяюсь их заботе.

Мне холодно, я спать хочу

(1: 67).

Однако альпийский холод поэту не страшен. Это символ чистоты. Заметим, что в статьях Мандельштама Альпы тоже упоминаются в метафорах. В «Шуме времени» альпийский холод становитсясимволом художественного мастерства – в описании концертов И. Гофмана и Я. Кубелика: «…я никогда не слышал больше такого виртуозного, альпийского холода, как в скупости, трезвости и формальной ясности этих двух законников скрипки и рояля» (2: 366).При помощи близкого образа характеризуется манера В.В. Недоброво читать стихи Тютчева: «казалось, чтец только что прополоскал горло холодной альпийской водой» (2: 389).

Вернемся, однако, к стихотворению «А небо будущим беременно…». Выражение «шапка холода»– трансформа-

62

ция традиционного «шапка снега»[2]. В этом стихотворении есть и обращение к небу:

А ты, глубокое и сытое,

Забременевшее лазурью,

Как чешуя многоочитое,

И альфа и омега бури

(2: 49)

Заметим, что слово альфа созвучно со словом Альпы.

В ряду бытовых образов возникает упоминание об Альпах и в стихотворении 1931 г.:

Я пью за военные астры, за все, чем корили меня,

За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня.

За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,

За розу в кабине рольс-ройса и масло парижских картин.

Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,

За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин.

Я пью, но еще не придумал – из двух выбираю одно:

Веселое асти-спуманте иль папского замка вино

(3: 49)

А.К. Жолковский [2011] считает полустишие «за сливок альпийских кувшин» центральным в стихотворении: «Синтаксически это наиболее напряженная, “вычурная” конструкция из всех возможных (двойная инверсия Sii-Aii-Si); проще всего было бы кувшин альпийских сливок (Si-Aii-Sii), несколько сложнее альпийских сливок кувшин (Aii-Sii-Si) или кувшин сливок альпийских (Si-Sii-Aii)» (cимволами S и A исследователь обозначает существительное и прилагательное, i – порядковый номер). Здесь воплощаются гас-

63

трономическая роскошь и «курортность», свойственные Альпам.

Особенно значимы Альпы в «Стихах памяти А. Белого» (1934):

Он дирижировал кавказскими горами

И машучи ступал на тесных Альп тропы.

(3: 328)

Упоминание об Альпах – намек на швейцарское паломничество Белого к Р. Штейнеру [Киршбаум 2010: 315]. Машучи – очевидный намек на занятия Белого эвритмией. С этими занятиями, вероятно, связаны и слова о зрячей стопе:

Ему кавказские кричали горы

И нежных Альп стесненная толпа;

На звуковых громад крутые всхоры

Его ступала зрячая стопа.

(3: 331)

Разговорное машучи служит созданию иронии. Но всё же в этих стихах о Белом говорится явно с ласковой интонацией: Альпы здесь оказываютсяне снежными, а нежными (по данным поэтического корпуса НКРЯ, такой эпитет к ним применяет только Мандельштам). Вместе с тем образы гор и громад указывают на величие поэта, для которого даже Альпы оказываются тесными. При этом Мандельштам едко высмеивал антропософские взгляды Белого. «Ни о ком из поэтов символистского поколения Мандельштам в своих статьях 1921–1923 годов не отзывался столь полемически, как об Андрее Белом, самом преданном русском ученике антропософа Рудольфа Штейнера» [Дутли 2005: 264]. В рецензии на «Записки чудака» Мандельштам с нескрываемым презрением говорит о строительстве в Швейцарии Гётеанума, антропософского храма: «…среди фамильных пансионов и санаторий строится какая-то новая София.

64

Ведь нужно было потерять всякое чутье значительности, всякий такт, всякое чувство истории, чтобы додуматься до такой нелепицы» (2: 321). Отметим, что в этой рецензии Мандельштам говорит о Швейцарии, но не об Альпах, они не упоминаются вовсе. В «Путешествии в Армению» швейцарская педагогическая скука – «А я люблю, когда Ламарк изволит гневаться и вдребезги разбивается вся эта швейцарская педагогическая скука» (3: 208) –с Альпами тоже никак не связана.

Для Мандельштама Альпы – символ Европы, ее истории и культуры, ее ценностей, а также единства России и Европы. Это отчетливо видно в его прозе. Ср. в статье «Петр Чаадаев»(1914): «Уроженец равнины захотел дышать воздухом альпийских вершин и, как мы увидим, нашел его в своей груди» (1: 295). В статье «Пшеница человеческая» (1922), сказано, что Альпы – это «своя родная, историческая земля – земля, несущая Рим и собор святого Петра, носившая Канта и Гёте. <…> Альпийские стихи Тютчева одухотворены историческими ощущениями европейской почвы и двойной тиарой для поэта увенчаны европейские Гималаи» (2: 251). Рядом с именем Тютчева упоминаются Альпы и в рецензии на сборник А. Коваленкова «Зеленый берег» (1933): «Для Тютчева – Альпы, для Фета – усадьбы, а для нашей молодежи – хотя бы путевочный Крым – мощный возбудитель чувства» (3: 413).

Прилагательное альпийскийвстречается в прозе Мандельштама в сочетаниях, близких к терминологическим: «альпийский вальс», «альпийская радуга». Упоминая в «Разговоре о Данте» о «тончайших, как альпийская радуга, нюансах вероятности и уверованья, которыми распоряжается Дант», Мандельштам, очевидно, имеет в виду наблюдаемое в Альпах атмосферное явление, при котором множество радуг быстро сменяют друг друга[3].В «Путешествии

65

в Армению» (1931), очевидно, имеется в виду венский вальс, отличающийся быстрым темпом исполнения: «по мере подъема шарманка диоритовых пород раскручивалась, как альпийский вальс» (3: 209–210). Важно, что в обоих приведенных случаях прилагательное альпийский входит в образ сравнения, что еще раз свидетельствует о значимости Альп для Мандельштама.

Итак, употребление существительного Альпы и прилагательного альпийский в лирике О. Мандельштама вполне согласуется с русской поэтической традицией и при этом связано с современностью. «Европейскость» Альп передается через такие бытовые детали, как одежда белого цвета у спортсменов, мороженое, сливки. Важными чертами Альп в его поэзии оказываются холод и снег, но вместе с тем это домашние Альпы. Название этой горной системы для поэта имеет устойчивые положительные коннотации. Свойственная мандельштамовской поэтике противоречивость выражается в форме высокое – повседневное.

Литература

Вайман Наум, Рувин Матвей.Шатры страха. Разговоры о Мандельштаме. М., 2011.

Дутли Р. «Век мой, зверь мой…» Осип Мандельштам. Биография. СПб., 2005.

Еськова А.Д. Языковые интенсификаторы в «бытовых» стихах О. Мандельштама // Словоупотребление и стиль писателя. Вып. 2. СПб., 2003.

Жолковский А.К. «Я пью за военные астры...»: Поэтический автопортрет Мандельштама // Зарубежные задворки. 2011. № 1/2. // http://hghltd.yandex.net/yandbtm?fmode=inject&url=http%3A//www.za-za.net

Замостьянов Арсений. Суворов в русской поэзии // http://geroiros.narod.ru/suv4.htm

Замятин Дмитрий. Холод и влага // Новый берег. 2011. № 31 // http://magazines.russ.ru/bereg/2011/31/za21.html

Киршбаум Генрих. «Валгаллы белое вино…» М., 2010.

Левин Ю.И.и др. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. The Hague, 7–8. 1975. С. 47–82.

66

Мандельштам О.Э. Камень. Л., 1990.

Мандельштам О.Э. Собр. соч.: В 4 т. М., 1993–1997.

Пронченко С.М. Интертекстовые ономастические структуры в произведениях О.Э. Мандельштама. Дис. … канд. филол. наук. СПб., 2007.

Русская грамматика. Т. 2. М., 1980.

67

Корпусный анализ русского стиха: Сборник научных статей / Отв. ред. В.А. Плунгян, Л.Л. Шестакова. – М.: Издательский центр «Азбуковник», 2013. С. 56–67.

ISBN 978-5-91172-073-5

P. S. Конечно, говоря об Альпах у Мандельштама, нужно непременно упомянуть его статью памяти Ф.К. Сологуба, в которой им посвящен весьма примечательный абзац: Normal 0 false false false RU X-NONE X-NONE MicrosoftInternetExplorer4

«Прозрачными горными ручьями текли сологубовские стихи с альпийской тютчевской вершины. Ручейки эти журчали так близко от нашего жилья, от нашего дома. Но где-то тают в розоватом холоде альпийском вечные снега Тютчева. Стихи Сологуба предполагают существование и таяние вечного льда. Там, наверху, в тютчевских Альпах, их причина, их зарождение. Это нисхождение в долину, спуск к жилью и житью снеговых, эфирно-холодных залежей русской поэзии, может быть, слишком неподвижных и эгоистических в ледяном своем равнодушии и доступных лишь для отважного читателя. Тают, тают тютчевские снега, через полвека Тютчев спускается к нашим домам: это второй акт, необходимый, как выдыхание после вдыхания, как гласная в слоге после согласной, это не перекличка и даже не продолжение, а кругооборот вещества, великий оборот естества в русской поэзии с ее Альпами и равнинами» (2; 408). Как видим, и здесь название этих гор оказалось рядом с именем Тютчева.

Получается, что тютчевские альпийские вершины необходимо приблизить к дому, обладание Альпами естественно для русской поэзии. Очень важно возникающее в этом отрывке одомашнивание Альп. Но это тема уже для другой статьи.

22 декабря 2015