Пример

Prev Next
.
.

«Ислам» в переводе с арабского значит «покорность».

«Новый мир» не часто обращался к теме Ислама. Но сегодня стоит вспомнить эти статьи. Они не только не устарели, но кажется стали еще важнее. В дайджесте, который мы предлагаем, собраны четыре статьи, написанные в разные годы и посвященные возможности диалога христианства и ислама, как разговора равных. Это статьи наших постоянных авторов Юрия Каграманова, Ирины Роднянской, Сергея Белякова и Валерия Сендерова.

Статья Юрия Каграманова “Два пути от Рокамадура. Европа между крестом и полумесяцем” - недавняя («Новый мир», 2015, № 7). Непосредственным поводом для нее стала книга Мишеля Уэльбека “Покорность”. Каграманов анализирует культурно-исторические источники книги и ее место в современном культурном пространстве. Главная неожиданность: Уэльбек, еще недавно называвший ислам “религией для кретинов”, неожиданно пришел к выводу, что только ислам может спасти Европу. Но такое “спасение” будет Европе дорого стоить, фактически ей придется принять шариат, пусть в несколько смягченной форме. Уэльбек не видит возможности равного диалога, а приходит именно к “покорности” Европы перед исламом и исламским миром.

Отзыв Ирины Роднянской («Новый мир», 2006, № 5) и статья Сергея Белякова “Военная книга” («Новый мир», 2006, № 11) отталкиваются от книги Марии Чудиновой “Мечеть Парижской Богоматери”. Ирина Роднянская, не слишком высоко оценивая художественные качества книги, тем не менее отмечает остроту и боль от поражения христианства, которую книга передает.

Статья Сергея Белякова далеко уходит от обычной рецензии к обсуждению социальной стороны этнокультурного конфликта, описанного в книге. Беляков высказывает обоснованные сомнения в готовности и способности современной Европы противостоять внешней угрозе и отстаивать свои ценности. А то что такая угроза существует Сергей Беляков - не сомневается.

Все три статьи посвящены Парижу и Франции. 

Последняя статья в этом дайджесте носит более теоретический характер. Валерий Сендеров в работе “Теология насха. Возможен ли продуктивный диалог Христианства и Ислама?” (“Новый мир”, 2005, № 2) пишет: “мир Ислама нашел неожиданный для нас способ “согласования” противоречивых священных текстов. Неожиданный, однако же гениально простой, называется он “насх” — отмена, запрет. Последующий текст, в случае явного противоречия его предыдущему, как правило, отменяет предыдущий”. В христианской традиции - такой подход к священным текстам невозможен. Сендеров цитирует мусульманского теолога Ахмада Хасана: “В сурах мекканского периода есть много разделов, которые призывают мусульман к спокойствию и терпимому отношению к агрессии со стороны неверных. Напротив, суры мединского периода содержат несколько стихов, которые призывают мусульман перейти в наступление против неверных и убивать их везде, где встретишь. Между этими стихами, безусловно, существует противоречие. Создается впечатление, что толкователи [Корана] не смогли примирить их и поэтому признали более ранний стих отмененным более поздним”. В соответствии с принципом насха мекканские (“мягкие”) суры не играют реальной роли, они имеют только историческое значение. Этого христиане не понимают, и когда в чисто тактических целях им цитируют мекканские суры, они спокойно соглашаются, что ислам - это не религия войны с неверными, а религия - добра и прощения. Сендеров подробно разбирает различные толкования принципа насха. Но приходит к неутешительному выводу: если диалог Христианства и Ислама до какой-то степени возможен, то только с шиитским Ираном, и не между Европой и Ираном, а только между Россией и Ираном. Статья Сендерова не только не устарела за 10 лет, а кажется приобрела новую актуальность. Здесь она приводится полностью.

Если прочесть эти статьи подряд, то складывается довольно печальная картина: диалог между исламским востоком и христианским западом, если и возможен, то только на условиях одной из сторон - либо ислам диктует свои законы, либо христианство отстаивает свои. И эта картина вряд ли изменится в обозримом будущем. Но мы живем в тесно связанном мире и должны говорить с другом и договариваться, как бы трудно это ни было.

Год назад 12 ноября 2014 года не стало нашего постоянного автора Валерия Сендерова.

Валерий Анатольевич Сендеров — математик, публицист, педагог; выпускник МФТИ (1970). В гуманитарной области выступал со статьями по культурфилософии, истории, социальным наукам. Многолетний автор и сотрудник журнала “Посев” и постоянный автор “Нового мира”. Мы помним его, а его статьи и сегодня нужны людям.

От редакции сайта Владимир Губайловский

Фотографии информационных агентств и частных лиц. Теракт в Париже 13 - 14 ноября 2015 года.

 

Юрий Каграманов. Два пути от Рокамадура. Европа между крестом и полумесяцем [сокращенный вариант]

Европе грозит исламизация — чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть окрест себя. По крайней мере несколько лет алармисты об этом говорят и пишут. Из числа последних назову такие получившие широкий резонанс книги, как «Великое замещение» Рено Камю и «Германия самоликвидируется» Тило Саррацина. Прошлой осенью появилась еще одна книга в том же роде — «Французское самоубийство» Эрика Земмура, многолетнего сотрудника умеренно-консервативной газеты «Le Figaro». Земмур пишет, что не внешние силы преобразуют Францию, что французы сами роют себе могилу, чем и пользуются внешние силы. И эта ситуация не специфически французская, но общеевропейская; хотя Франция, скорее всего, преставится первой.

Решающим толчком, после которого Франция ускоренно покатилась по наклонной, пишет Земмур, явился май 68-го — культурная революция. Именно она, продолжает Земмур, — действительная причина ухода в следующем году де Голля, последнего великого француза. Впрочем, де Голль всего лишь обломок прежнего величия, которое создавали «сорок королей». Земмур не против республиканской традиции, но лишь в том случае, если она основывается на христианстве. Народ, лишенный мужественности (слово, ставшее немодным), витальности, не устоит перед напором извне. «Христианство создало Францию. Если вы прогоните христианство, — отвечает Земмур своим оппонентам в Фейсбуке, — вы получите ислам».

Ничего особенно нового Земмур в своей книге не сказал. Ново то, что подобные речи стали находить самую широкую аудиторию. К концу прошлого года «Французское самоубийство», неожиданно для самого автора, вышло в лидеры продаж. Свидетельство, что французы начинают думать всерьез над затронутыми в книге вопросами. И ведь, наверное, не зря говорят: когда о чем-то много думаешь, это очень даже может случиться. Но в начале 2015 года вышла в свет новая книга Мишеля Уэльбека «Покорность» (Houellebecq M. Soumission. Paris, «Flammarion», 2015.), по величине тиража далеко опередившая все остальные. Уже к концу февраля был отпечатан один миллион экземпляров. Считают, что к концу года, когда книга будет переведена на другие языки, общий ее тираж составит несколько миллионов.

Суть романа в том, что в лице первого писателя Франции (каковым обычно считают Уэльбека) Европа впервые сама потянулась к исламу. На что намекает уже название романа: «ислам» в переводе с арабского как раз и означает «покорность».

По жанру «Покорность» — интеллектуальный роман. «Печка», от которой «танцует» автор, — личность и творчество полузабытого ныне Жориса-Карла Гюисманса (1848 — 1907), чей роман «Наоборот» в свое время был признан манифестом европейского декаданса. Роман Уэльбека от начала и до конца «прошит» отсылками к Гюисмансу, ставшему для него кем-то вроде Вергилия в его прогулках по некоторым «кругам» современности.

Герой романа, университетский профессор и alter ego автора, говорит: «В продолжение долгих лет моей печальной молодости Гюисманс оставался для меня товарищем, верным другом; никогда я не чувствовал себя покинутым… пока не защитил диссертацию: „Жорис-Карл Гюисманс, или Выход из туннеля”». Это — автобиографическое: Уэльбек тоже когда-то защитил диссертацию по Гюисмансу. И всю остальную жизнь искал и продолжает искать «выход из тупика».

Есть в отрогах Пиренеев крохотный и сказочно красивый городок Рокамадур (департамент Ло и Гаронна), прилепившийся к огромной скале, на которой высится замок с тем же названием. В замке есть часовня, а в часовне изваяние Черной Мадонны, к которой в продолжение веков устремлялись паломники. Многие короли Франции и Англии (когда-то эти земли принадлежали анжуйской династии Плантагенетов, владевших также английской короной), от Генриха II Плантагенета до Людовика Святого, Филиппа Красивого и дальше, на коленях одолевали высоченную лестницу, ведущую в замок и часовню. Сюда однажды пришел Гюисманс (и Уэльбек, идущий по его следам, пока еще держится за него). Рокамадур стал для Гюисманса поворотной «станцией» (выражение св. Терезы Авильской) на пути к Богу.

Трудный путь обращения в католичество описан Гюисмансом в замечательном, не раз переведенном на русский язык романе «В пути». Два чувства привели его в церковь: отвращение к окружающему и страсть к искусству — тому, что заключается в церковной жизни, и тому, что ею внушено.

Мишель Уэльбек

Уэльбек видит вокруг себя уже разложившихся буржуа. Его мизантропия лишена пафоса: прочитывая, например, порнографические страницы в «Элементарных частицах», не сразу соображаешь, что он не развлечь хотел читателя, а скорее наоборот, внушить ему гадливость. Здесь от человека осталась только плоть, и плоть подмывает страх перед неизбежным разрушением и в конечном счете смертью. Уэльбек подставил этому миру холодное зеркало: здесь нет смыслов, заслуживающих этого имени, и нет любви.

Теперь понимаешь, что в противостоянии «похоти жизни» и прежде всего похоти в самом неизящном смысле этого понятия для Уэльбека естественно было пойти по следам своего «друга молодости», то бишь Гюисманса; хотя в пору написания «Элементарных частиц» он заявлял себя твердым атеистом. Это «по следам» надо понимать буквально: alter ego в «Покорности» посещает «места памяти» (как стали говорить французы с легкой руки историка Пьера Нора), связанные с обращением Гюисманса: парижскую церковь Сен-Сюльпис, «угрюмый редут», чьи колокола оглашают пространство романа «Там, внизу» (это, между прочим, та самая церковь, где развертывается действие романа Дэна Брауна «Код да Винчи»); бенедиктинский монастырь, где окончил свои дни Гюисманс в качестве oblat (что-то вроде подселенца, не принявшего обет, но живущего монастырской жизнью), и так далее, и так далее. Под конец — Рокамадур.

Обдумывая роман, Уэльбек намеревался пойти по пути Гюисманса и уже дал ему название: «Conversion» («Обращение»); имея в виду обращение в католичество. Но после Рокамадура его «повело» в другую сторону — к исламу. Каковой он еще несколько лет назад не поколебался оскорбить, назвав «религией для кретинов».

Свое обращение в ислам alter ego завершает в Париже, куда он возвращается после поездки по «местам памяти», связанным с Гюисмансом. То, что произошло в городе за недолгое время его отсутствия, напоминает ему о роковом дне 28 мая 1453 года: утром того дня Константинополь был еще христианским городом, а к вечеру на Святой Софии уже красовался полумесяц. Там была кровавая битва, было завоевание, здесь тоже полумесяц красуется на Эйфелевой башне, «завоевание» было хоть и стремительным, но вполне мирным. На календаре — год 2022. В результате демократического голосования к власти пришло существующее с некоторых пор Французское мусульманское братство. Естественно, что оно запустило процесс исламизации страны, признаки которой повсюду бросаются в глаза: там и сям развешаны постеры с цитатами из Корана, изо всех кафе доносятся звуки «острой» арабо-андалузской музыки, женщины, которых на улицах стало значительно меньше, ходят в покрывающих голову платках и бесформенных брюках, резко упала преступность.

Больше всего сюрпризов готовит герою его alma mater — Сорбонна. Здесь главной дисциплиной стало изучение Корана — как и во всех прочих учебных заведениях страны, начиная с младших классов. Пришедшие к власти мусульмане резонно полагают, что надежно исламизировать страну можно только посредством соответствующей постановки образования; пусть даже на это уйдет немало времени.

В стенах Сорбонны героя ожидают длительные беседы с коллегой, принявшим ислам (к чему он был давно подготовлен Геноном, которым профессионально занимался) и ставшим ректором университета.

Он высоко оценивает роль христианства в аспекте истории, но не видит за ним будущего: «Без христианства европейские нации были телами без душ — зомби. Но вот вопрос: способно ли христианство выжить? Я верил в это на протяжении нескольких лет, но сомнения мои росли, я все больше проникался мыслью Тойнби, что цивилизации кончают не тем, что их убивают, а тем, что они совершают самоубийство» Иначе говоря, европейцы сами «убили» в себе христиан, в чем виновата в первую очередь Церковь, не сумевшая сохранить твердость в своих рядах и пошедшая на поводу у «льстивых прогрессистов» (в своих рядах); и в итоге допустившая «омерзительное разложение» нравов.

От критики Церкви, во многом справедливой, ректор переходит к критике самого христианства и фигуры Христа, на которой оно зиждется (и становится не совсем ясно, зачем христианам надо было сохранить твердость, если это «неправильная» религия?). Бог, говорит ректор, далек и страшен, а «придуманный» Христос — то есть «придуманный» как Сын Божий, ибо фигуру Иисуса (Исы) как пророка ислам не отрицает — «безвкусный отпрыск», своей проповедью любви, равно как и призывом к свободе, только запутавший человеческие отношения и самый ход истории. «Выход из туннеля» возможен только через ислам: «Борьба за вступление цивилизации в новую органическую стадию не может вестись во имя христианства; это ислам, религия-сестра, более молодая, более простая и более истинная, подымает сегодня знамя». В идее свободы, аргументирует ректор в другом месте, — фундаментальная ошибка христианства. Ее «опрокидывает» другая идея: «простая, никогда прежде не выражавшая себя с такой силой, как сейчас, а именно, что верх человеческого счастья — в самой абсолютной покорности… Это идея Корана, мистической поэмы, воздающей хвалу Создателю и Его законам» .

Мизерабельное человечество не заслуживает любви, продолжает ректор; а слово «гуманизм» вызывает у него тошноту. Мужчины и женщины должны ходить по струнке, повинуясь законам Аллаха. Притом жена должна повиноваться мужу: «Есть прямая связь между абсолютной покорностью женщины мужчине… и покорностью человека Богу, как ее понимает ислам». Только «сладостная ферула шариата» позволит пресечь нынешнюю эротическую разнузданность. И вернуть женщину к домашнему очагу. Как ни важно не употреблять в пищу свинину, говорит ректор, еще важнее «убить свинью в самом себе».

И все же для Франции выбран «облегченный» вариант шариата. Свинину есть нельзя, а вот вино пить можно. Что кое-где и кое-когда у мусульман дозволялось. В стране Аль-Андалус, например, то бишь в мусульманской Испании. Где вообще много чего дозволялось. И девы там не все оставались разумными (сидящими за прялками и распевающими духовные песни), находилось место и для неразумных (мечущихся в танцах и с бубнами). А узаконенное многоженство (допускается иметь четыре жены) привносит в жизнь французов пикантность, какой раньше не хватало (гаремные страсти, между прочим, всегда дразнили воображение европейцев). «Облегченный» шариат, убеждает ректор, многое во Франции оставляет на своем месте, например, допускает свободу мысли и не посягает на другие исповедания.

Авторская позиция в отношении нарисованной им картины остается не вполне ясной. Вероятно, близок к истине немецкий критик Вольфганг Шнейдер (кстати, в Германии роман Уэльбека вызвал полемику еще до его перевода на немецкий язык): «Роман колеблется (changiert — в более точном переводе: «меняет цвета или оттенки») между сатирой и утопией, при этом часто трудно бывает понять, то ли автор потешается над происходящим, то ли происходящее представляется ему желанным». Только вряд ли стоит здесь так уверенно говорить об утопии; по крайней мере некоторые французские критики полагают: похожее на то, что описано в романе, вполне может произойти — пусть не в 2022, а несколько позже.

В чем Уэльбек убежден и что явствует не только из романа, но и из его многочисленных интервью, так это в неизбежном «возвращении религиозности»; это касается не только Франции, но и остальной Европы. Ветераны 68-го года, говорит Уэльбек (сам он принадлежит к следующему поколению), окопавшиеся в медийных цитаделях, «ничего не понимают» в происходящем. Лаицизм (франц. Laїcite буквально: светскость, нерелигиозность) — французское движение за секуляризацию общественной жизни.) мертв, республика в том виде, в каком она существовала до сих пор, мертва; остается лишь окончательно их похоронить. Естественно, что такого рода умозаключение встретило понимание в католических кругах. Критик Франсуа Майо в католическом интернет-журнале «La vie» отозвался на роман восторженной рецензией, где, в частности, написал: «Вполне правдоподобно, что все то, во что как будто верит наше общество, — конструкция, выстроенная на песке, и ее способен колебать даже слабый порыв ветра. В „Покорности” утверждается, что наше общество не верит ни во что или, во всяком случае, не верит во что-то такое, что могло бы противостоять неважно какой вере».

Другой вопрос, какая именно религия восторжествует на обломках вчерашних кумиров. По-видимому, Уэльбек все-таки допускает всерьез, что «выход из туннеля» укажет ислам. Некоторые аргументы в пользу ислама для него самого, как представляется, звучат убедительно. Например, задача «одомашнивания» женщин и укрепления семьи, необходимого для продолжения рода, христианству, которое, по его мнению, выработало весь свой «ресурс», уже не под силу; только ислам может с нею справиться.

Еще одно подтверждение некоторой благо(или неблаго)приобретенной «открытости» Уэльбека в отношении ислама: операция по захвату Франции выглядит в его изображении намеренно «мягкой». Этакие вежливые салафиты легко проникают во все сферы жизни, не встречая сколько-нибудь серьезного сопротивления. Впечатление такое, что страна, сама не ведая того, их-то как раз и ждала. Они сообщили ей тонус, которого ей остро не хватало. Порвав со своим прошлым, народ морально перевооружился и начал «вторую жизнь». А ректор обещает скорый приход Второго Просвещения, теперь уже на базе ислама.

Была когда-то Франция Старшей дочерью Церкви (католической). Потом стала родиной Просвещения, потом главным очагом декаданса (не зря Леонтьев назвал ее «учителем народов», будь то в позитивном или негативном смысле), теперь, обещает автор «Покорности» или, точнее, его alter ego, она становится лидером Европы на пути исламизации. И никакого «французского самоубийства» не будет; тем более что страна уже сейчас лидирует в Европе по демографическим показателям.

Автор «Покорности» намеренно «мягко стелет», зная, что даже «облегченный» шариат на современный вкус достаточно суров; и зная, что читатели это знают. К тому же умеренные салафиты могут оказаться чем-то вроде легковооруженной пехоты, которая в определенный момент раздвинет свои ряды, пропуская вперед тяжеловооруженную кавалерию под знаменем неурезанного шариата, каким он бы в VII веке и каким его ныне продвигают в жизнь ваххабиты в Афганистане или игиловцы в новоявленном «Халифате». Исчезнет видение снисходительной к эпикурейцам страны Аль-Андалус и возникнет перед глазами иная ассоциативная картина: «Пустыня. Кактус. Злой верблюд». И бедуины, которым в строгие часы Рамадана не дозволено глотать даже собственную слюну.

Но если европейскому человечеству так необходимы сегодня «ежовые рукавицы», то почему надо обращаться за ними к исламу? Все ценное, что есть в исламе, есть и в христианстве; только в христианстве есть еще и сверхценное.

В исламе есть Шариат (пора писать это слово с прописной буквы), а в христианстве — Закон Божий. То и другое идет «от Моисея»; только к Шариату, если брать его в изначальном виде, «прилипли» неистовства, характерные для аравийских пустынь давнопрошедшего времени. Далее: и христиане, и мусульмане разделяют убеждение, что каждого из смертных ждет впереди грозный Судия, чей приговор может быть милостив, но может быть и жесток.

Читая «друга» Гюисманса, Уэльбек не мог не обратить внимание на следующую его фразу: «Благодушный католицизм создан для толпы, которая в противном случае бежала бы от него в ужасе» («В пути»). С этой мыслью согласился бы тот же Леонтьев, который называл христианство (равно православное и католическое) религией «отрадной и страшной» одновременно, а «розовое христианство» терпеть не мог.

Но когда лихо просыпается, тогда христианство неизбежно поворачивается к миру сему другой своей стороной. Кроткий Спас преобразуется в Спаса Грозного («Ярое Око» русской иконографии).

Сожжение сует по-христиански не сильно отличается от «культурной политики» ваххабитов или игиловцев. Но в христианстве против идеи Сожжения сует «играет» волшебное понятие Преображения: порченый мир целиком принимается в лоно вечности, и только там и тогда пшеница отделяется от плевел, сохраняясь в таинственно преображенном виде. Ислам не знает Преображения: согласно Корану, потусторонний мир есть не что иное, как простое возвращение к состоянию до грехопадения; вся история человечества таким образом лишается смысла. Современная Европа стоит перед выбором. Или идти прежним сложным путем христианства; только теперь это, наверное, должно быть построжавшее христианство, способное принять вызов ислама. Или добровольно свернуть — сколь ни фантастической представляется такая возможность — на упрощенный путь ислама.

Два пути ведут от Рокамадура.

Есть, правда, еще один путь. В шов каменной кладки замка Рокамадур кто-то когда-то вонзил меч, будто бы уроненный в Ронсевальском ущелье умирающим Роландом. Он и сейчас там красуется. Существует поверье, что меч сам напомнит о себе, если «мавры» снова станут грозить Европе. На другом конце континента об этом вспомнил не кто иной, как Андерс Брейвик: «Меч Роланда ждет, когда найдется рука, способная его поднять», написал он в своем манифесте. «Проект» Брейвика предусматривает изгнание мусульман посредством кровопролития, своим масштабом во много раз превосходящего то, какое однажды учинил он сам. Если, не приведи Бог, этот «проект» когда-нибудь осуществится, вопросы духа только поблекнут в дыму взаимной ненависти. И потом, кто первым меч возьмет… известно, что будет.

 

 

Ирина Родняская. О книге Елены Чудиновой. Мечеть Парижской Богоматери. (2005) [полный текст]

Об этой книге я слышала только плохое (не считая таких предопределенных отзывов, как из уст Михаила Леонтьева). Но меня она, несмотря на самые справедливые поводы для раздражения, глубоко взволновала. Антиутопия, политический памфлет… Не в этом дело.

Предвари ее “карикатурный скандал”, она, возможно, вообще не увидела бы света. Костяк сюжета уже неоднократно пересказывался в печати: 2048 год; Европа, по ходу апостасии западной “христианской” цивилизации постепенно превратившаяся в “Еврабию”; оттеснение христиан в гетто, в нишу бедности и бесправия, массовое их отступничество в ислам — с обретением соответствующих преференций. Ну а Нотр-Дам (действие происходит в Париже) обращен в мечеть Аль-Франкони, как это уже однажды в истории произошло с константинопольской св. Софией.

Тут не удержусь от выписки из о. Сергия Булгакова, опубликовавшего в 1923 году очерк о посещении Айя-Софии: “Ныне здесь молятся Аллаху, святыни отняты от Христа и отданы лжепророку <…> Однако здесь молятся Богу, и молятся достойно, и достойнее, может быть, тех, кому принадлежал бы ныне Храм… Бог сдвинул светильник [Откр. 21: 10 — 22] и отдал Храм чужому народу <…> Но они явились благоговейными „местоблюстителями”. И их молитва, их благочестие производят чарующее, примиряющее впечатление <…> И невольно подумалось: очевидно, они достойнее нас, тех, которые так шумно собирались еще недавно „воздвигать крест на св. Софии”, чтобы в ней бесчинствовать безвкусием своим и рабством своим…” Я побывала в Софийском храме-мечети в начале 90-х, и мне было там очень грустно, без всякого “примиряющего впечатления”. Может быть, современный мировой расклад так дезавуирует впечатление Булгакова. Но я понимаю о. Сергия, когда он уходит душой от негодования против завоевателей к скорби о недостоинстве своих единоверцев и России, которую он потерял. Это христианское движение души: вера в то, что “прещение” Господне — всегда “належащее и праведное”, и надежда на отмену его через покаяние.

Книга Елены Чудиновой демонстрирует сразу и всю фальшь “благородной” ненависти, и всю притягательность любви. По уровню исполнения это средняя, вполне заурядная беллетристика, но неподдельные чувства автора, каковы бы они ни были, заражают и заставляют от “уровня” отвлечься. По ходу сюжета в Париже действуют новые сопротивленцы-макисары, отстреливающие “шишек” из стана поработителей, а потом штурмующие Аль-Франкони, чтобы восстановить там хоть на час католическое богослужение, а потом взорвать Нотр-Дам — так не доставайся же ты никому! (Впрочем, у автора хватило такта не изображать сам момент подрыва.) Одновременно акция эта служит прикрытием для предотвращения резни в христианском гетто.

Так вот, мусульманские персонажи изображены примерно так, как геббельсовская пресса рисовала евреев: все они лопаются от богатства, бессильно-похотливы, трусливы и садистски жестоки; женщины их изнеженны, ленивы и упакованы не в одни хиджабы, а и в отвратительно густые слои макияжа; “врагов” из этого стана убивают пачками, как в какой-нибудь стрелялке, и читателя при этом нудят испытывать чувство глубокого удовлетворения. Но так — не сплошь. Любовь Чудиновой к Парижу, чью пленительную панораму она выучила назубок, к истории средневековой Франции, к ее святыням, к католической церковной традиции и чину (как редко это встретишь у наших кичливых православных), к высоте религиозного подвига — любовь эта ближе к финалу стала для меня перевешивать все неприемлемое и картонно-агитационное. (Правда, Чудинова истинными католиками считает лишь последователей кардинала Лефевра, раскольников, отвергнувших решения Второго Ватиканского собора, — впадая при этом в “трехъязычную ересь” и оплакивая отмененную латинскую мессу; а за капитуляцию перед исламистами винит тех, кого презрительно называет “неокатоликами”, — но это всего лишь детали, хоть и не вызывающие у меня согласия.)

А когда в кольце кровавого боя зазвучала торжественная латынь чина переосвящения оскверненного Собора Парижской Богоматери, я дозрела и до комка в горле. Сцена же предсмертного интеркоммуниона, преодоления многовековой церковной схизмы перед лицом общего гонителя, сцена, в которой православная полуеврейка воительница София и тридцатитрехлетний католический священник-предстоятель причащаются из общей Чаши, чтобы минуту спустя взлететь на воздух вместе с храмом, заставила меня вспомнить “Краткую повесть об антихристе” Владимира Соловьева — с той поры никто ничего похожего, кажется, не писал.

…Книжка, может, и плоховата, но чувств своих стыдиться не стану.

 

 

 

Сергей Беляков. Военная книга. Елена Чудинова. Мечеть Парижской Богоматери. (2005).[фрагменты]

...И вот впервые я усомнился: может быть, в агрессивном невежестве есть своя правда? Повлияли на меня не столько “Ярость и гордость” Орианы Фаллачи и “Мечеть Парижской Богоматери” Елены Чудиновой, сколько события последних лет: Беслан и Дубровка, взрывы в Москве и Лондоне, 11 сентября, парижские погромы и “карикатурный скандал”. Но более всего повлияла на меня реакция европейских интеллектуалов, упорство (на грани со слепотой), с которым они отрицали этнокультурную подоплеку погромов во Франции. А чего стоит скандал с датскими карикатурами? Как мало было нужно, чтобы самоуверенные защитники свободы слова начали каяться в грехе “неполиткорректности”, едва ли не тягчайшем для нынешнего европейца! Как поспешно французские политики и ученые объявили об исключительно “социальном” характере погромов и приложили немало усилий к тому, чтобы погромщиков оправдать!

Нынешний европеец сильно отличается от современников Киплинга. Он по-прежнему уверен в своем превосходстве над “варварами” (русскими, мусульманами и проч.), но решимости доказывать свое превосходство у него нет. Европейца сковывает страх: вдруг обзовут расистом, и тогда конец карьере, репутация испорчена навсегда. Вторая мировая отозвалась совершенно неожиданно: не только политик, но и ученый должен взвешивать каждую фразу, обдумывать всякую формулировку, чтобы, не дай Бог, не истолковали превратно. “Расист”, “нацист”, “фашист” — эти слова звучат как статьи приговора. Еще недавно такое положение дел меня радовало: выходило, что “прививка против фашизма” действенна до сих пор. Но всякая крайность вредна, палку уже давно перегнули и сломали. Страх нарушить правила политкорректности перекрыл ксенофобию. Лучше всех о нынешнем положении дел, на мой взгляд, сказала все-таки Ориана Фаллачи: “Не дай бог гражданину раздражиться и пробурчать: „Езжайте и пользуйтесь своими правами в ваших собственных странах”. Не дай бог, проходя между товарами, задеть коробку, или плакат, или статуэтку. „Расист, расист!” Не дай бог полицейскому приблизиться к ним и церемонно обратиться: „Мистер Лоточник… пожалуйста, не соизволите ли сдвинуть ваши вещи на дюйм и позволить людям пройти?” Они съедят полицейского заживо. Искусают, как бешеные псы. Самое невинное — оскорбят и проклянут в мать и в отца, в предков и в потомков. Так что флорентийцы держат рты на замке. Флорентийцы, запуганные, отказывающиеся от собственных прав, шантажируемые словом „расист”, и вида не подадут, даже если вы выкрикнете им в лица те слова, которые мой отец во времена фашизма кричал трусам, смирившимся с жестокостью чернорубашечников: „Есть ли в вас хоть капля достоинства, бараны?! Есть ли хоть малость самолюбия, несчастные кролики?””

Но не в одной политкорректности тут дело. Европейцы стали слишком цивилизованными, слишком образованными и слишком… безвольными. В Средние века невежественные крестоносцы, нередко путавшие мусульман с язычниками, были достойными противниками великолепных сельджукских и османских воинов, на равных сражались с ними, не имея еще технического превосходства, которое так поможет их далеким потомкам не только одолеть османский натиск, но и завоевать почти всю Азию и Африку. Британские авантюристы, от Роберта Клайва до Сэсила Родса, как правило, мало интересовались культурой стран, которые они завоевали, но именно эти авантюристы создали самое большое государство за всю историю земного шара. Да, встречались среди колонизаторов и просвещенные люди, подобные Уоррену Гастингсу, первому генерал-губернатору Индии, но на всякое правило существуют свои исключения.

Современный европеец не в пример образованней своих предков, но он развращен современной цивилизацией. Он слишком мягок, слишком благодушен для того, чтобы стать на пути исламских фанатиков.

Жан-Жак Руссо стал известен после того, как выиграл объявленный Дижонской академией конкурс на тему “Влияние наук и искусств на нравы”. Руссо дал неожиданный для человека эпохи Просвещения ответ: развитие наук и искусств влияет на характер народа пагубно. Народ постепенно развращается, теряет способность к самозащите, былая воинственность исчезает без следа, ее сменяет апатия. Науки и искусства превращают самый храбрый и воинственный народ в сообщество сибаритов.

Руссо не сказал ничего нового, просто он вернулся к идеям некоторых античных авторов. Еще Плутарх превозносил полумифического спартанского царя Ликурга за то, что тот отучил народ от роскоши, упразднил “лишние” ремесла, не позволил развиваться искусствам, ввел прославивший Спарту аскетизм. Главным итогом реформ Ликурга стало превращение Лакедемона в крепкое, воинственное государство. Спарта не дала миру ни скульпторов, ни поэтов, ни ученых, но зато покрыла себя славой в бесчисленных войнах. Даже и теперь во все школьные учебники по истории Древнего мира обязательно входит рассказ о героизме царя Леонида и трехсот спартанцев, прикрывавших отступление эллинского войска. Закат Спарты начался с возвращения в Лакедемон золота и серебра, предметов роскоши и т. п. В очередной войне Спарта потерпела поражение и стала превращаться в обычный греческий полис.

Очевидно, это какой-то закон: народ со временем становится более культурным, развитым, образованным, но при этом теряет некие качества, которые прежде помогали ему выжить. В сербском языке есть хорошее слово: “борбеност”. Означает оно активность, воинственность, готовность бороться, боевой дух. Так вот, эту самую “борбеност” народ со временем и теряет. Лев Николаевич Гумилев назвал этот процесс утратой пассионарности и связал его с постепенным исчезновением из популяции активных, энергичных, идейно заряженных людей (пассионариев).

Пока народу ничто не угрожает, утрата “борбености” является скорее благом: исчезают идейные авантюристы, прежде толкавшие своих соотечественников к кровавым экспериментам. Новый фюрер, даже если бы он появился в современной Германии, вряд ли нашел бы себе много сторонников. Немцы (и французы, и англичане) слишком привыкли к хорошей, благополучной жизни, чтоб ею рисковать; они слишком пристрастились к чувственным удовольствиям, чтобы, пусть даже на время, заставить себя отказаться от них во имя некой идеальной цели. Повторюсь, все это очень хорошо, но лишь до тех пор, пока народу никто не угрожает. Против серьезной внешней угрозы народ может оказаться беззащитен.

А угроза, видимо, существует. В принципе, события, описанные в антиутопии Чудиновой, назвать фантастичными нельзя. Мусульмане уже сейчас составляют заметную долю населения Западной Европы. Ассимилируются они плохо, живут своими общинами, по мере возможности сохраняют свои обычаи и традиции. Мусульманки охотно рожают детей, в то время как француженки и немки, англичанки и шведки детей стараются не заводить, ведь они “отнимают счастье”, мешают беззаботной жизни.

Чудинова, а вместе с ней многие ее сторонники, до Михаила Леонтьева включительно, полагают, что спасение Европы придет с возвращением христианства: “Нельзя сказать: ребята, умрем за наши гедонистические ценности. Не умрешь за них… То, за что можно умереть, на самом деле в глубинном смысле дает только вера Христова”. Уж не знаю, насколько искренним был тележурналист, но и он, как мне представляется, не совсем понимает суть проблемы. Борьба с исламским натиском, коль скоро она начнется, потребует не только веры, но и, как ни прискорбно это говорить, ненависти, фанатизма, беззаветной убежденности в собственной правоте. Здесь-то и потребуется невежество Фаллачи и Чудиновой. Оно станет необходимым условием борьбы.

Ваш покорный слуга полагает, что ислам и христианство ведут к Господу — разными дорогами, правда, но ведут. А вот Чудинова находит в исламе сатанинские начала и потому призывает к бескомпромиссной борьбе с ним. Это глупо и несправедливо, но именно с такими убеждениями выигрывают войны.

Религиозные войны ведутся не на небе, а на земле, и побеждает в них тот, чей боевой дух выше. Поверьте, мне тяжело писать эти строки, но война (а Чудинова считает свой роман “произведением военного времени”) диктует свои законы. Прошлый век полностью очистил военное дело от рыцарских предрассудков, от пережитков Средневековья. Война народов, истинно тотальная война не терпит благородства. Ее ведут до конца, до уничтожения противника. Не исключено, что, случись новая религиозная война, она будет похожа не столько на Крестовые походы или на Реконкисту, сколько на Иудейские войны или завоевание Ханаана Иисусом Навином.

Тотальные войны ведут не только оружием, но и пропагандой: надо беззаветно верить в собственную правоту, надо шельмовать противника, приписывая ему все существующие пороки, и т. д. Все это омерзительно, но если война и вправду будет, только такая тактика даст шанс на победу. Шанс, впрочем, невелик, по крайней мере для Европы. Того, кто привык спать на перине и бояться только налоговой инспекции, слишком трудно заставить пойти на лишения. Боюсь, что самым нереалистичным в книге Чудиновой оказывается все, что связано с макисарами. Не уверен, что и в современной Франции найдется достаточно людей, способных к борьбе за идею. А найдутся ли они лет через пятьдесят, когда неизбежный уже процесс морального разложения общества зайдет еще дальше?

История Рима стала примером того, как богатство, роскошь, нега развращают самый воинственный народ. Суровые римляне с течением времени превратились в изнеженных и ленивых созданий. Воевать за них стали арабские, берберские, германские и еще невесть какие наемники. Работать римляне также перестали, перебиваясь подачками от государства и от влиятельных патронов, они проводили время в цирке.

Рожать детей римляне перестали тоже, предпочитая радостям семейной жизни соблазны свободной любви (суровость закона Юлия, каравшего за прелюбодеяние смертью, борьбе с развратом не помогла). Италию стали заселять выходцы из Сирии, которые, в отличие от италиков, детей рожали охотно.

Традиционные культы империи стали приходить в упадок, обожествление императоров опошлило религию. Империю завоевали пришедшие с Востока вероучения. На место Юпитера и Юноны пришли Изида и Кибела, Митра и Христос. Античные традиции изрядно обветшали задолго до падения Вечного города. Когда цветущие земли Римской империи стали занимать варвары-германцы, у некогда воинственных римлян и галлов не нашлось ни сил, ни решимости, чтобы сражаться.

Параллели с современным западным миром напрашиваются сами собой. Упадок христианства, духовной основы Западного мира, интерес к восточным вероучениям (буддизму, кришнаитскому варианту индуизма, исламу), едва ли не всеобщий гедонизм, связанное с ним падение рождаемости. Приток многочисленных переселенцев с Востока, которые приносят с собою свою религию, свои обычаи, свой образ жизни.

“Борбеност” сохраняет лишь молодая и агрессивная Америка. За это и не любят левые европейские интеллектуалы Соединенные Штаты. Американцев то осуждают, то высмеивают, но одновременно и побаиваются. Побаиваются ее и боевики Аль-Каеды. Боятся ли они Европы? После унизительного покаяния правительства Дании, после трусливых и политкорректных заявлений французских интеллектуалов?

...Но вернемся к роману Елены Чудиновой. Мне показалось примечательным одно обстоятельство: в ее книге нет характерного для некоторых наших писателей злорадства по поводу распада и гибели западной цивилизации. Падение Святого Престола, осквернение христианских святынь, унижение католиков воспринимаются Чудиновой как величайшее несчастье. На мой взгляд, таким образом это и должен воспринимать всякий нормальный человек.

Чудинова надеется, что ее роман поможет предотвратить создание “Еврабии”, которое при нынешних обстоятельствах выглядит как вполне возможный вариант развития Европы. Не думаю, что после книги Чудиновой, даже если ее издадут во всех странах Евросоюза, французы, немцы, англичане, итальянцы вернутся к христианским ценностям, еще больше сомневаюсь в эффективности проекта “новых теократий” (об этом Чудинова говорила в одном из своих интервью), но сама цель Чудиновой, по-моему, хороша, а ее ярость, убежденность в собственной правоте и даже самый настоящий христианский фанатизм заслуживают пусть не одобрения, но уважения.

 

 

Валерий Сендеров. Теология насха. Возможен ли продуктивный диалог Христианства и Ислама? [полный текст]

Полумесяц плывёт в запылённом оконном стекле
Над крестами Москвы, как лихая победа Ислама.

И. Бродский

При сегодняшних обсуждениях связанных с Исламом проблем обычно сталкиваются две точки зрения. Безоблачной (“терроризм — не Ислам, террористы не имеют религии”) противостоит умеренно-оптимистическая, она формулируется обычно так: “Хочу обратить внимание на многозначность, возможность поливариантных решений, исходя из самого коранического содержания. Ни один мусульманин никогда не признает, что Коран противоречив или что это не цельное учение. Но на самом деле при решении проблем различные алимы, опираясь на коранические высказывания, отстаивают самые разные точки зрения”.

Этот взгляд на Ислам никак нельзя назвать безосновательным. Если временно отвлечься от теологического единства главной священной книги мусульман, то можно, не слишком упрощая ситуацию, сказать: под обложкой со словом “Коран” есть две разные книги. Первая из них, с текстов которой Коран начинается, призывает к миролюбию, прощению и добру. Эта книга содержит фундаментальные понятия, считающиеся сегодня основой цивилизованного общества: сострадание, честность и доверие в коммерческих отношениях, неподкупность правосудия, — и рассматривает их как основу исламской религиозной этики. Однако эта книга не определяет, за исключением немногих специфических случаев, никаких земных кар, никаких юридических последствий нарушения своих требований.

Особое внимание книга уделяет способу распространения истинной веры. “Зови к пути Господа с мудростью и хорошим увещанием и препирайся с ними тем, что лучше [то есть спорь, используя лучшие, нежели у оппонента, аргументы]! Поистине, Господь твой — Он лучше знает тех, кто сбился с Его дороги, и Он лучше знает идущих прямо!”[1] (16: 125). Вот еще одно повеление Пророку: “И скажи: „Истина — от вашего Господа: кто хочет, пусть верует, а кто хочет, пусть не верует”.” (18: 29). И таких стихов в раннем Коране (в Коране мекканского периода) много.

Но неисповедимы пути Всевышнего, и после своего перемещения в Медину Пророк стал получать от Аллаха уже несколько иные указания.

“Воздаяние тех, которые воюют с Аллахом и Его посланником и стараются на земле вызвать нечестие, в том, что они будут убиты или распяты, или будут отсечены у них руки и ноги накрест, или будут они изгнаны из земли. Это для них — позор в ближайшей жизни, а в последней [загробной] для них — великое наказание”[2] (5: 33).

Заметим, что понятие нечестия может толковаться, и до сих пор иногда толкуется на практике, весьма широко[3].

Ввиду важности этого стиха содержащиеся в нем мысли повторяются и разъясняются в Коране неоднократно. Особое внимание Книга, как и прежде, уделяет способам распространения истинной веры.

“И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами <…> И убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали вас: ведь соблазн — хуже, чем убиение <…> И сражайтесь с ними, пока не будет больше искушения, а [вся] религия будет принадлежать Аллаху” (2: 190 — 193).

Применение силы против неверных категорическим образом предписывается мусульманам стихами 5, 12, 13, 29, 36, 73, 123 одного из последних, важнейших откровений Корана — суры под хорошо известным христианскому миру названием “Покаяние” (сура IX).

“А когда кончатся месяцы запретные, то избивайте многобожников, где их найдете, захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте!” (9: 5). Стих же 29 суры “Покаяние” касается уже не многобожников, а “людей Книги” — евреев и христиан: “Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день, не запрещает того, что запретил Аллах и Его Посланник, и не подчиняется религии истины — из тех, которым ниспослано Писание, пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными”.

Или: “А когда вы встретите тех, которые не уверовали, то — удар мечом по шее; когда же произведете великое избиение их, то укрепляйте узы. Либо милость потом, либо выкуп, пока война не сложит своих нош”. Так предписывают, например, стихи 47: 4, 5. Так что столь распространенные ныне обезглавливания нечестивых — не способ террористического запугивания телезрителей, а теологически узаконенная мера воздействия.

От священной книги невозможно требовать примитивной ясности: постичь высшие, управляющие миром законы при помощи одной лишь нашей логики нельзя. Они гармоничны лишь на недостижимой для нас глубине, на поверхности же всегда будут пребывать и загадочные для нас, не постижимые земным разумом тексты, частичному прояснению их способствует столь развитое в иудейском и христианском богословии искусство толкований. Но при всем этом прямая противоречивость Корана все-таки разительна. Как ее объяснить? Прежде всего как объясняют ее сами мусульманские теологи-специалисты?

Объяснение оказывается весьма простым. Мирная, мекканская проповедь Мухаммеда успеха не имела. Позднее же, перебравшись в Медину, он собрал вокруг себя преданных и по-боевому настроенных соратников. И что не удавалось мирной проповеди, то стало вполне возможным “доказать” с помощью военной силы. Ко времени своей смерти в 632 году Пророк установил мусульманское правление на всей территории Аравии, большинство ее жителей были обращены в Ислам. Десять лет спустя мусульманам были уже подчинены почти все области несторианского и монофизитского христианства. В 717 году исламские воины подходят к Константинополю, тремя годами позже уже обосновавшиеся в Южной Франции арабы получают из Дамаска приказ завоевать Франкское государство… Размах исламской экспансии оказался уникальным, он не имеет аналогов в хорошо изученной европейской и ближневосточной истории последних тысячелетий. И мощным духовным оружием этой экспансии служили “Покаяние” и другие подобные тексты.

Позднее, однако, исламское наступление резко замедлилось, пошло на спад. Различные внутренние и внешние причины способствовали этому, но лишь крестовые походы дали агрессии окончательный окорот. Принято считать эти походы неудавшимися: декларированная их цель — освобождение Гроба Господня — достигнута не была. Но наступление Ислама на крестоносную Европу захлебнулось надолго, на тысячелетие вперед — может, в этом-то и был глубинный, оставшийся неразгаданным смысл таинственных видений Петра Пустынника?

Вернемся к нашей теме. Исторический, “конъюнктурный” смысл крутого изменения тона и приказов Пророка очевиден; но что думают по этому поводу исламские богословы?

Теологические объяснения в мусульманской истории мало чем отличаются от собственно исторических, “приземленных”. Для нашего сознания это несколько странно, оно сформировано дуализмом: горнее и дольнее, Два Града, Церковь и государство, священная история и история земная… Все это если не антитезы, то все-таки почти антитезы — преодолеваемые лишь на божественных, почти недоступных смертным высотах духа; и хоть и не христианское богословие, но вся христианская культура — культура сложных взаимоотношений, культура согласований этих антитез. Мусульманский мир устроен проще, в нем часто трудно заметить грань между священной историей и историей, государством и общиной верующих… Читателя исламской литературы может удивить термин “юрист”, обычно употребляющийся там, где иудеи и христиане говорили бы о мудреце-богослове: с первых веков Ислама именно юристы трактуют Коран — и юридические трактовки, как мы увидим далее, стали в мусульманском мире императивом. Мистическое богословие редко играло здесь роль, сравнимую с его ролью в христианской ойкумене; и невозможно себе представить, что оно могло бы определять (в параллель византийскому Средневековью!) пути и политику империи Аббасидов.

“Все именно так и было,— соглашаются с историками богословы-юристы.— Милостивый Аллах повелел Пророку учить людей добру. А когда они не послушались Его, повелел обращаться с ними по-другому”. В подтверждение этой теологии приводятся вполне ясные слова Мухаммеда: “Нам, Пророкам, поручено говорить с людьми на том уровне, на котором они могут нас понять”. Не хотите по-хорошему, одним словом…

Речь здесь, как видим, идет не о смене милости на гнев, а несколько о другом: об изменении определяющих заповедей и норм поведения. Сама религиозная и нравственная истина оказывается, таким образом, понятием, подчиненным истине главной: делу распространения правой веры. Таким образом, не должно вызывать нашего удивления, что “тексты и практика, относящиеся к <…> периоду пребывания Пророка в Мекке, рассматривались [исламскими юристами] как характерные для переходной стадии развития Ислама и продиктованные тактическими соображениями, а именно, малым числом и относительной слабостью мусульман на этом этапе. Когда же начался массовый переход арабов в Ислам и в Медине было образовано исламское государство, стало ясно, что мусульмане уже достаточно сильны, чтобы распространять свою веру принуждением и подчинять себе врагов исламского государства как внутри, так и вне мусульманской общины”[4]. Так пишет, вполне солидаризуясь с “необходимостью и логической обоснованностью” подобного подхода к истинам Корана, крупный современный мусульманский мыслитель Абдуллахи Ахмед Ан-Наим.

Резюмируем: теория “двух Исламов” оказывается как будто вполне верна. А раз так, значит, не может вроде бы не быть и сторонников близкой нам по духу мекканской части Корана, к ним и надлежит обращаться в нашем поиске диалога с исламским миром.

Этот представляющийся безошибочным вывод еще усугубляется, если подчеркнуть, что радующие наш слух благородные истины содержатся именно в первых по времени разделах главной священной книги мусульман. Для христианского сознания древность — как события, так и текста священной истории — лучшее ручательство истинности, несомненности. Церковное (православное и католическое) сознание обращается как к не подлежащим критике к решениям соборов полуторатысячелетней давности. В сегодняшнем мире такое сознание нередко представляется архаичным. Но вспомним, что сам “сегодняшний мир” сформирован протестантизмом, то есть теми направлениями в христианстве, которые и деяния начала христианской истории объявили “слишком поздними”, по сравнению с Писанием, для какой-либо авторитетности, слишком человеческими. Протестанты провозгласили возвращение к истокам: к постоянному прямому постижению Библии как к единственному авторитету. Но и этим они не ограничились, естественная логика “возвращения” привела пуритан в XVII веке к постоянному вдохновенному использованию ветхозаветных образов и символов. И это обращение к далекому прошлому священной истории привело четверть тысячелетия спустя к формированию основных черт современного христианского мира.

Таким образом, пиетет перед первым, предшествующим текстом — непременное свойство христианского сознания. И Евангелия, и апостольские послания входят в новозаветный канон. Но какие из этих текстов имеют все-таки большую важность для сознания христианина, какие, в случае сомнений и кажущихся противоречий, он предпочтет? Ответ на этот риторический вопрос очевиден; да и может ли, казалось бы, религиозное сознание дать иной ответ на этот вопрос?

Итак, “хороший”, близкий нам Ислам — первичен, а значит, по-настоящему истинен. Может ли так быть, чтобы он не имел в мусульманском мире горячих и влиятельных приверженцев? Опыт христианства подсказывает радующий нас ответ и на этот вопрос: ведь вся история христианства — история прочтения и интерпретации священных текстов. Бесчисленные трактаты как отцов и учителей Церкви, так и ересиархов посвящены толкованиям — образов, символов, отдельных слов. Разделение Церкви на Православную и Католическую произошло во многом из-за одного слова в Символе Веры, и обе стороны в течение тысячелетия приводили тончайшие текстологические доводы в пользу своей точки зрения на филиокве. Католическая церковь не случайно в течение долгого времени запрещала перевод Библии на национальные языки; но переводы все равно делались, подпольно, тайно, — и вчитывание в каждое слово вело все к новым пониманиям, интерпретациям, ересям. Победившая сторона часто жестоко преследовала своих оппонентов. Но неизбежным оставалось главное: христианские тексты всегда и везде стимулировали творчество, стимулировали личное и многообразное прочтение их. И если представить мысленно, что кто-либо, на любом этапе жизни христианского мира, пожелал вступить с ним в продуктивный диалог,— в любом веке он нашел бы сторонников приемлемой для себя точки зрения, а через них мог бы оказывать опосредованное влияние и на весь христианский мир.

Таковы основания “умеренно-оптимистического” взгляда на христианско-исламский диалог. Основания эти кажутся бесспорными. Однако они отнюдь не являются таковыми.

Все дело в том, что мир Ислама нашел неожиданный для нас способ “согласования” противоречивых священных текстов. Неожиданный, однако же гениально простой, называется он “насх” — отмена, запрет. Последующий текст, в случае явного противоречия его предыдущему, как правило, отменяет предыдущий[5].

“Всякий раз, как Мы отменяем стих или заставляем его забыть, Мы приводим лучший, чем он, или похожий на него. Разве ты не знаешь, что Аллах над всякой вещью мощен?” Так говорится в Коране (2: 106).

“Чтобы примирить явные несоответствия, юристы — основатели школ — использовали принцип насха, обеспечивающий целостную и всеобъемлющую систему шариата <…> Так, чтобы оправдать насилие в противовес свободе религиозного выбора и придать юридическую силу стихам, которые санкционируют использование силы против немусульман и мусульман-ренегатов, эти юристы признали, что стихи, требующие свободы выбора и мирного убеждения, отменялись или перекрывались стихами, требующими принуждения и применения силы”,— констатирует Абдуллахи Ахмед Ан-Наим[6].

Неужели все настолько просто? Оказывается, не совсем: исламская теология различает два типа отмены, два типа “насха”. С одной стороны, бывает отменен даже сам текст: Пророк отнес некоторые стихи к Корану, а позднее сам уточнил, что их не следует туда относить. Практического значения это сегодня не имеет, поскольку мусульмане не принимают во внимание эти стихи; но это характеризует сам подход. Но есть еще и другой тип насха: стихи остаются частью Корана, но объявляются тем не менее не применимыми ни к чему. И никакого противоречия в этом нет: Аллах милостив, милосерд, мудр, и Он заранее предусматривает, что человечество может стать лучше, а потому и заслужить лучшее, чем ныне, к себе отношение. На сей предмет и остаются в Коране бездействующие пока стихи.

Но не будем задерживаться на теологических тонкостях: для нас существенно то, что широко и охотно транслируемые ныне на христианскую аудиторию “мекканские” стихи давно отменены в качестве нормы поведения мусульманина по отношению к неверным (к “неправильным” мусульманам, впрочем, тоже). Так, упоминавшиеся нами выше стихи 5, 12, 13, 29, 36, 73, 123 суры “Покаяние” (мы уже цитировали некоторые из них), согласно общепринятой в суннитском мире точке зрения, отменяют все предшествовавшие им по времени стихи, содержащие запреты или какие-либо ограничения на применение силы. В частности, стих 5, как считается[7], отменяет в качестве источников шариата более ста ранних стихов Корана, в которых давались наставления применять доводы и мирные средства, чтобы убедить неверных принять Ислам. И так оно и должно быть: “Покаяние” — одно из последних, следовательно, “лучших” откровений Корана.

Заметим, что стих 5 появился в контексте наставления Пророку заявить, что по окончании четырехмесячного “периода милосердия” либо же срока договора о мире, который не был нарушен другой стороной, Пророк отказывается от обязательства не нападать — как это считалось благородным и правильным ранее — на неверных.

Можно указать серьезные и глубокие причины того, что исламское богословие пошло именно по такому пути. Идея докосмического предсуществования Писания, появившаяся уже в иудаизме, была отчетливо и окончательно разработана в Исламе: Коран существовал до сотворения мира, и известно, что Мухаммед лишь расшифровал увиденный им в Небе священный свиток. В христианстве Дух пишет “не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца” — и написанное Духом в сердце побуждает к боговдохновенному, творческому прочтению написанного на скрижали. Но если предвечен не Бог-Слово, а сама скрижаль,— тогда у нее, если можно так выразиться, иной статус. Содержится ли истина в тексте, или же все это одно и то же: Бог — Истина — Текст? Разница весьма существенна. В первом случае истину ищут — в напряженных размышлениях, в бесчисленных “Толкованиях на…”. Во втором — истине-приказу просто подчиняются. (“Ислам” как раз и означает “покорность”, “вручение себя Богу”, и название это исторически оправданно. А попробуйте назвать “покорностью” ветхозаветную историю избранного народа — получится конфуз.) Для подчинения же достаточно лишь установить, какой из приказов адресован именно тебе, какой отдан для исполнения его именно сегодня, — и вот логико-теологическая основа насха уже налицо.

Но не только пиетет к тексту побуждал юристов — основателей шариата — подвергать насху “устаревшие” стихи[8]. Эта причина соседствовала с более простой и очевидной: придать текстам Корана цельность каким-либо иным способом, по-видимому, просто нельзя. Характерно, что принцип насха как таковой не отрицается в мире Ислама и мыслителями, оппозиционными по отношению к шариату в нынешней его форме.

Есть, впрочем, в исламском мире и альтернативное насху мнение: согласно ему, истины мекканского периода отменены не вполне.

“В сурах мекканского периода есть много разделов, которые призывают мусульман к спокойствию и терпимому отношению к агрессии со стороны неверных. Напротив, суры мединского периода содержат несколько стихов, которые призывают мусульман перейти в наступление против неверных и убивать их везде, где встретишь. Между этими стихами, безусловно, существует противоречие. Создается впечатление, что толкователи [Корана] не смогли примирить их и поэтому признали более ранний стих отмененным более поздним. Но встает вопрос: действительно ли соответствующие стихи мекканского периода отменены?”. Таким вопросом задается известный современный богослов Ахмад Хасан. Он не вполне согласен с принципом насха: различные правила, по Ахмаду Хасану, просто относятся к разным ситуациям. Констатируя, что стихи мекканского периода были открыты тогда, когда мусульмане были слабы и не могли сопротивляться, в то время как мединские стихи, содержащие призыв к джихаду, относятся к периоду, когда силы мусульман существенно укрепились, Ахмад Хасан делает из этого нестандартный вывод. “Если мусульмане, — пишет он, — где-то оказываются в слабом положении, они могут временно (курсив мой. — В. С.) терпеть агрессию немусульман. Но при этом их долг — готовиться к борьбе и стремиться к тому, чтобы стать мощными. Когда же они станут мощными, от них требуется жить в состоянии готовности к борьбе и подрывать власть врагов Ислама”9.

В этом четком умозаключении есть, однако, некоторая доля лукавства. Коран мединского периода вовсе не требует “жить в состоянии готовности” — он, как мы уже видели выше, предписывает несколько иное, именно: “начать наступление на неверных и убивать их везде, где они встретятся”.

Если принять теологумен Ахмада Хасана, то беспрерывные сегодняшние уверения исламских лидеров России: “Коран осуждает терроризм” — ни в коем случае не покажутся незнанием или лукавством. Все значительно благопристойнее: сегодня в России пока еще теологически правильно “терпеть агрессию немусульман” и цитировать именно мекканские стихи.

В своем поведении мусульмане, как и христиане, ориентируются не только на священный текст: священные примеры дает и история, деятельность первых Сподвижников Пророка. Наиболее авторитетен из них Омар, один из главных Сподвижников — “эмир верующих”, первый строитель государства-халифата. Но при рассмотрении правления Омара мы, как и при вглядывании в Коран, сталкиваемся с некоторыми неожиданностями.

Стих 9: 60 Корана четко определяет круг лиц, которых правитель должен субсидировать из общественных фондов; в него входят и те, чьи сердца и преданность должны быть завоеваны мусульманами с помощью материального поощрения. Пророк выделял на это деньги на протяжении всей своей жизни. Однако Омар отказался платить неверным, разъяснив, что раньше мусульмане были слабы и субсидировали их лишь потому, что еще нуждались в их поддержке. И подобный отказ следовать прямым указаниям Корана распространялся Омаром не только на одних неверных. Так, халиф отказался распределить земли, захваченные в Сирии и Ираке, между воинами, хотя они имели на них право в соответствии со стихами священной книги. Недовольным Омар разъяснил, что если он раздаст земли, то государство лишится ресурсов, необходимых ему для дальнейшего развития армии.

Конечно, и в мусульманской, и в христианской истории правители совершали поступки и похуже. Для нас здесь существенно то, что для исламских юристов и богословов поведение одного из главных Сподвижников Пророка — теологически позитивный прецедент. Омар действовал в духе Пророка, в интересах мусульманского мира — а важно, как мы не раз уже видели выше, это, и только это.

Меньше всего хотелось бы обвинять Ислам в каких-либо несовершенствах и пороках, и вовсе не убогая политкорректность не дает сделать это — нет, дело гораздо серьезнее и глубже. Сколько раз нас, европейцев, предупреждали: разные культуры развиваются на разных базовых принципах, они не способны понять друг друга по существу. Можно заучить языки, можно прочесть священные книги иного — тем опаснее будет иллюзия понимания, если ты попытаешься применить к нему, иному, привычные тебе понятия и мерки. И одно из предупреждений прозвучало с потрясшей Европу силой, оно взорвалось над нею восемьдесят лет назад шпенглеровской книгой. Но когда вот — пришло и настало… Кто-то готов поднять руки, другие — взяться за оружие. Но главного — глубины вовсе не сегодняшней, а извечной пропасти — мы по-прежнему видеть не можем и не хотим. Исламский мир являет нам ныне образец ужасающей, сокрушающей гармонии (теория насха — лишь один из ее образцов). И что, собственно, можно ей противопоставить? Ведь никакой диалог невозможен без искусства взаимных возражений, так попробуйте-ка что-либо возразить непробиваемой стене[10]…

Впрочем, описанная выше стена “насха” имеет, быть может, одно уязвимое место. Насх есть логичное, хитроумное творение рук человеческих — со всею почтительностью объясняют в исламском мире немногие интеллектуалы-оппозиционеры. И во все прошедшие века применять его нужно было именно так, как это и делалось. Но сегодня мир изменился, а насх, в принципе, допускает и отмену мединских сур. И если сегодня применить насх по-новому, что ни принципам Корана, ни исторически сложившемуся подходу к нему нисколько не противоречит, то исламские страны останутся исламскими, однако гармонично впишутся в современный мир… Сторонники такого подхода утверждают, что в Коране заложены возможности не только автоматической замены старой истины на новую. В Мекке Аллах мудро повелел одно, в Медине — другое. Сегодняшние же условия для мусульманского мира опять во многом близки к мекканским…

Такая вот опасная ересь. Увы, иронизировать не хочется: ведь сторонников гуманного Ислама постигают в мусульманских странах жестокие преследования, а подчас и мучительная казнь[11].

И самое грустное — постигают справедливо. Описанное выше развитие не требовало много времени, к X веку оно было уже, по сути, завершено. Жесткие, ясные правила и принципы шариата были уже выработаны — и XI век считается в исламской юриспруденции временем “закрытия врат иджтихада” (то есть независимого суждения, толкования). Истина была постигнута, и оставлять во вратах ее хоть щелку не было больше нужды[12]…

Слабого места в стене на поверку не оказалось.

Так возможен ли все-таки диалог Христианства и Ислама? Христианское мышление, так уж оно устроено, все равно будет искать его. И, быть может, перспективы диалога все-таки не вполне безнадежны. Нарисованная нами выше картина — это все-таки схема, а никакая схема не охватывает все реальное бытие. Есть, для примера, культурный шиитский мир, есть Иран. Эта страна по-настоящему веротерпима[13], в ней уважают чужую веру, — а веротерпимость исламского государства стоит много большего, чем холодный западный плюрализм. Быть может (об этом уже разными авторами писалось), пренебрежение Ираном — главная ошибка сегодняшней восточной (“исламонаправленной”) политики западного мира. Странно было бы ждать на этом участке какого-либо понимания со стороны США или — это уж само собой разумеется — какой-либо активности Европы; а вот Россия могла бы и понять ситуацию, и попытаться вступить в серьезный контакт…

Мы отнюдь не претендуем на охват темы. Единственное, чего очень хотелось бы, — это предостеречь от псевдодиалога. От “поиска” на пути наименьшего сопротивления — зато на пути заманчивой ложной “ясности”, когда нам, как сейчас, преподносят давно отмененные благородные истины Корана. Серьезно ли преподносят? — ведает их Аллах… Но мы воспринимаем все с плюралистической серьезностью: значит, и вправду все мировые религии хороши! И поднимаем, как прежде, большой палец: мир-дружба…

Хочется верить, что мир действительно возможен. Но основой его будет вовсе не “общность авраамических религий”. Именно религиозная общность, при незначительных на внешний взгляд разногласиях по поводу ее положений, и была всегда и всюду причиной кровопролитнейших войн. Неловко напоминать общеизвестные вещи, о которых почему-то забывают любители красивых фраз. И прочный мир возможен лишь на более первобытной основе.

Есть первозданные понятия, и они предшествуют знанию о Едином Боге в исторической жизни людей. Верность. Гордость. Жертвенность. Честь. Эти понятия в прошлом веке злостно профанировали тоталитарные режимы, противопоставляя их этике иудео-христианства. Но мы должны отбросить профанацию и вернуться к сути.

Мы должны возродить в себе эти понятия. Уважать соперника. Заставить его уважать нас. Это примитивный, неброский путь. И на нем не будет ни изысканных диалогов, ни блестящих интеллектуальных открытий. А главное — он невероятно сложен. Но никакого другого пути просто нет.

[1] Здесь и всюду ниже мы цитируем Коран по переводу И. Ю. Крачковского. Этот перевод “является, по сути, переводом-подстрочником и потому наиболее точен. В настоящее время предпринимаются многочисленные попытки перевести Коран на русский язык. В обороте имеется ряд опубликованных переводов, относительно точности которых идут споры” (Волков В. Коран и Сунна. — “Отечественные записки”, 2003, № 5. Спецвыпуск “Ислам и Россия”). Таковы причины, обусловившие наш выбор перевода академика Крачковского.

[2] Кара “позором” отнюдь не отошла в наши дни в прошлое. Так, в одном из сообщений Международной комиссии юристов говорится: “Согласно данным, полученным комиссией от правительства [Судана], за период с 19 августа 1983 г. по 27 марта 1985 г. было совершено 106 отсечений, включая 17 случаев перекрестного отсечения руки и ноги” (“The Return of Democracy in Sudan”, [Geneva, International Commission of Jurists, 1986], pp. 72—73).

[3] Так, например, понятие нечестия иногда относят к преступлению против собственности, “грабежу на большой дороге”. По этому поводу см., например: El-Awa Mohamed S. Punishment in Islamic Law. Indianopolis, “American Trust Publications”, 1982, p. 7 и Safwat Safia M. Offences and Penalties in Islamic Law. — “Islamic Quarterly”, vol. 26 (1982), p. 163.

[4] Абдуллахи Ахмед Ан-Наим. На пути к исламской реформации. М., 1999, стр. 178.

[5] По поводу насха см., например, помимо цитируемой нами литературы статьи Ю. Тихонравова “Опыт комплементарности” и Р. Хакимова “Путь иджтихада” в “Отечественных записках” (2003, № 5).

[6] Абдуллахи Ахмед Ан-Наим. Указ. соч., стр. 62.

[7] См., например: Ahmad Hasan. The Early Development of Islamic Jurisprudence. Islamabad, Islamic Research Institute, 1970, p. 67—68.

[8] В этой деятельности юристы опирались на хадисы — рассказы о словах и делах Пророка, в которых те или иные стихи и объявлялись отмененными или отменяющими. Делом средневековых хадисоведов было — разобраться, какие хадисы истинные, а какие поддельные, ложные. Эта работа была в основном завершена к IX веку.

[9] Ahmad Hasan. The Early Development of Islamic Jurisprudence, p. 78—79.

[10] Резонно, впрочем, задаться вопросом: так ли уж существенна “стена насха” для миллионов верующих мусульман? Тем более, что Коран, по причинам скорее историческим, нежели теологическим, составлен не по хронологическому признаку и мекканские суры в нем перемежаются с мединскими. Так неужели любой правоверный станет выискивать в нем “правильные” суры?

Конечно нет. Более того: по естественному закону сердца любой человек лучше воспринимает строки, зовущие к милосердию и добру. Быть может, такой “естественный отбор” усваиваемых строк и был одной из причин многовекового мирного сожительства мусульман и христиан в России.

Но сегодня встали новые, невиданные ранее проблемы, мусульмане, особенно молодежь, задаются новыми “проклятыми вопросами”. И вот тут-то доброхоты и советчики оказываются наготове, они не заставляют себя ждать. Увы, гуманисты ничего в конечном счете не могут им противопоставить: доброхоты не только технически и финансово, но и теологически безупречно оснащены…

[11] Махмуд Мохамед Таха и Абдуллахи Ахмед Ан-Наим — наиболее известные сторонники и проповедники гуманизации насха. Первый из них казнен в Судане в 1985 году, второй, его ученик, живет в эмиграции в США.

[12] По этому поводу см., например. Coulson Noel. A History of Islamic Law. Edinburgh, Edinburgh University Press, 1964, p. 80—81 и Schacht Joseph. An Introduction to Islamic Law. Oxford, “Clarendon Press”, 1964, p. 69. Впрочем, последняя авторитетная попытка восстановить иджтихад в правах и приоткрыть “врата” была предпринята богословом-правоведом Ибн Таймийа несколько позднее, в начале XIV века (парадоксальным для нашего сознания образом Ибн Таймийа был одновременно категорическим противником какого-либо новаторства). Несмотря на огромный авторитет этого ученого, попытка его оказалась безуспешной. О сегодняшних же сторонниках модернизации насха мы упоминаем лишь для полноты изложения. Объективно, независимо от личных пожеланий сегодняшних мусульманских гуманистов-интеллектуалов их деятельность оказывается маскировочной, затушевывающей положение в реальном исламском мире. “Идеи, изложенные в этой книге, были выработаны мной во время преподавания исламского права в Школе правоведения Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Я благодарен за предоставление мне такой возможности, а также студентам и коллегам, помогавшим в выработке этих идей”. Так пишет в предисловии к своей книге американский профессор А. Ан-Наим. Нетрудно понять, какова ценность таких идей с точки зрения сегодняшнего исламского мира.

[13] Отметим, однако, что веротерпимость в исламском государстве не сочетается, и не может сочетаться, с равенством религий перед законом. Согласно Корану, немусульмане в лучшем случае — “покровительствуемые”, дающие “откуп своей рукой, будучи униженными”. Принимающим покровительство Ислама дозволяется исповедовать свою веру, сохранять в собственности храмы, храмовые земли, места паломничества и проч., внутреннее регулирование жизни их общин находится в ведении собственных духовных лидеров, которые одновременно и представляют общины перед мусульманскими властями. “Нельзя сказать, что их религия разрешается, потому что как может быть разрешено нечестие? Ей просто не мешают”, — пишет о “людях Книги” авторитетный комментатор Корана. (Цит. по кн.: Экономцев И., прот. Православие, Византия, Россия. Сб. статей. Paris, “YMKA-Press”, 1989, стр. 266). Эти принципы, гуманные и дискриминационные одновременно, соблюдаются в исламском мире далеко не всегда. В Иране они соблюдаются.