Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Аристотель. Метафизика. Книга Г (4)

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 580
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

1

(1003а) Есть наука, которая обозревает существующее в его существовании и всё самостоятельно в нём проявляющееся. Такая наука – ни одна из зовущихся так частных наук. Ведь ни одна из других наук не обозревает всеобщее существование существующего; но такие науки, отрезав какую-то часть, в ней осматривают свойства: скажем, точные науки. 

А так как мы ищем начала и предельные причины, то очевидно, что они необходимо будут началами и причинами какой-то природы как она есть. Если те, кто ищут элементы существований, ищут как раз эти начала, то непременно это будут элементы бытия не в его свойствах, но как оно есть. Поэтому возьмем первые причины существования как оно сбылось. 

 

2

«Сущее» говорится во многих смыслах, но всегда по отношению к одной-единственной природе, и не омонимично, но как «здоровое» для здоровья может значить «сохраняющее здоровье», а может «показывающее здоровье», как некое указание, (1003б) и медицинское по отношению к медицине: медицинским может быть и ремесло, и способность к нему, и осуществление его на деле. Так же и всё другое, что мы берем и так называем: всё это говорится во многих смыслах, но всегда по отношению к одному началу. Сущим называется и сущность, и страсть сущности, и путь к сущности или уничтожение и лишенность ее, или качества, или изобретение ее, или порождение, или вообще что-то сказанное применительно к сущности, или даже чего-то из этого или ее самой отрицание, -- потому что мы же говорим, когда чего-то нет, что это не существует.  

И как для всего здорового одна наука, подобно и о прочих областях. И как каждая наука рассматривает не просто частности, но частности в одном природном ряду, то всё в каждой науке хоть как-то относится к чему-то одному. Тогда понятно, что и сущие вещи научно рассматриваются именно как сущие. А любая наука главным образом о первичном, из которого уже всё выходит, и которое и дает названия вещам. Поэтому в науке о сущности философ должен изучать начала как причины сущностей. 

Для всякого рода бытия одно чувство и одна наука. Скажем, грамматика – одна наука, созерцает все звуки. Так что все виды сущего как сущего созерцает одна наука как родовая наука, а виды этой науки – виды по отдельности. 

Сущее и единое тождественны, следовательно, они одной природы, как начало в смысле причины. Но разные формулы показывают то и другое. Разницы эти формулы не создают, но так удобнее работать. 

Ведь одно и то же «один человек» и «человек», «существующий человек» и «человек». И никакого другого значения не указывает в ходе разговора повторение «один человек», «один существующий человек». Понятно, что это (одно и сущее) неотделимо ни при возникновении, ни при уничтожении. Подобно и единое, видно, что прибавления будут означать то же, что было, и не будет единое чем-то другим, чем сущее. 

Еще, сущность каждого едина не как признак, но так же по существу. Так что сколько видов единого, столько видов существующего. Одна и та же родовая наука созерцает, что это, а именно: что такое тождество, подобие и разные подобные вещи. Почти все противоположности можно возвести к такому началу. 

(1004а) Но это мы всё обозрели, когда перебирали противоположности. 

Столько разделов философии, сколько существований в собственном смысле; поэтому должно быть какое-то первое и последующие существование. В сущем и едином сразу же заявляются роды, а за каждым из родов следует своя наука. Так что философ звучит как математик: в математике тоже разделы, есть первая и вторая наука и так далее в математических науках. 

Но любая наука созерцает противоположности, а одному противоположно многое. И отрицание и отутствие рассматриваются той же наукой, потому что тогда то же созерцается именно то единое, что отрицается или отсутствует. Проще, мы говорим, что данное не заявлено, или не заявлено в данном роде. Никакое отрицание никаких отличий не устанавливает кроме «нет» вместо «да». Если что-то отрицается, этого просто нет; а если что-то отсутствует, то за этим стоит природа, об отсутствии которой мы говорим. 

Единому противопоставлено многое. Тогда задача нашей науки – изучать и противоположное единому и сущему: «другое», неподобное, неравное, всё, что называется исходя из них во множественном или единственном числе. 

Сюда же относится противоположность. Ведь противоположность – некоторое различие, а различие – это бытие другим. И как единое называют в разных смыслах, то и эти вещи будут называться в разных смыслах; но одна наука всё это будет познавать. Разные науки нужны не когда разные значения, но когда формулы не могут следовать друг за другом и применены к одному и тому же. 

А так как все значения отсылают к первому, скажем, всё, что называется «единым» -- к первому единому, -- то так же нужно сказать и о тождестве и различии и обо всех наличных противоположностях. Так что разобрав, в каких смыслах мы что говорим, нужно воспроизвести каждое название и как относящее к первому в каждом разряде. Что это, обладание первым, создание первого или что-то еще такого качества в таком-то смысле. 

Итак, понятно, как мы и говорили о недоумениях, что одна наука формулирует всё это, именно как существование. Это было, когда говорили о недоумениях. И философ – это тот, кто способен всё это обозревать. 

(1004б) А кто кроме философа сможет расссмотреть, то же самое или нет «Сократ» и «сидящий Сократ», и противоположно ли только одно одному, или что такое противоположность и в скольких смыслах говорится? Подобно и о других таковых. 

Так как всё это сами по себе страсти единого как единого и сущего как сущего, а не как чисел, линий или огня, то понятно, что та наука узнает и что такое все эти вещи, и какие у них признаки. 

И не в том промах тех, кто на эти вещи нацелился, что они не знают философии, но в том, что сущность первее всего, а они к ней даже не подступили.  Ведь число имеет страсти именно как число: быть делимым и неделимым, симметричным и равным, большим и меньшим, причем это в числах сказывается и в самих по себе, и в их отношении к другим. Подобно и у объема есть собственные свойства: быть неподвижным и подвижным, без тяжести и с тяжестью… Так и у сущего как сущего должны быть собственные свойства, и философ должен посмотреть и узнать правду о них. 

Знак этого, как диалектики и софисты принимают обличье философов. Ведь софистика – только кажущаяся мудрость. Диалектики ведут разговоры обо всем, а ведь для всего общее – сущее. Они ведут разговоры об этом, и понятно, что потому что это своё родное для философии. 

Один и тот же род обсуждают софистика с диалектикой и философия. Но философия отличается от диалектики подходом к возможному, а от софистики – биографическим выбором. Диалектика на опыте узнает то, что философия и так знает; а софистика – кажущаяся наука, по сути не существующая. 

В паре противоположностей вторая – отсутствие. Все противоположности возводятся к существованию и не существованию, и к одному и многому. Остановка – одно, движение – многое. 

Почти все философы думали, что существующие вещи и само существование сложены из противоположного. И все философы называли началами противоположности: одни – остаток и без остатка, другие – тепло и холод, иные – предел и беспредельность, иные – дружбу и вражду. 

Кажется, что и все прочие противоположности возводятся к противоположности одного и многого. Мы уже брали это возведение. 

(1005а) А для начал, названные философами, одно и многое вообще роды. Из этого понятно, что одна наука созерцает сущее как сущее. Ведь всё – это либо противоположности, либо от противоположностей, а начала противоположностей – одно и многое.  Одна наука для них, все равно, называются ли они в одном смысле или не в одном – последнее, вероятно, правильно. 

Ведь даже если «одно» имеет много значений, они все относятся к первому значению; и подобно – с противоположностью «одного». Поэтому даже если существующее или единое не всеобщее, не одно и то же для всех вещей, или не отдельное от вещей (чего, конечно, нет), но единство только в отношении всего к одному или в следовании всего после одного, то и тогда не геометру созерцать, что такое «противоположное», «совершенное», «единое», «существующее», или «тождественное», или «различное», -- разве что гипотетически. 

Итак, понятно, что одна наука обозревает существующее как существующее и всё заявленное в нем как существующее. Такая наука созерцает не только сами существования, но и заявленное в них: всё, что мы только что назвали, и еще «перед» и «после», «род» и «вид», «целое» и «часть» и т.п. 

 

3

Теперь надо сказать, одна или разная науки занимаются математическими аксиомами и сущностью. Понятно, что одна, наука философа, об этом всем думает. Ведь эти аксиомы проявляются во всём существующем, а не в каком-то одном роде, несвойственные другим родам. 

И пользуются аксиомами все, потому что они о сущем как сущем, а каждый род – сущий. Настолько пользуются, насколько требуется: насколько долог род, о котором приводят доказательства. 

Раз понятно, что аксиомы заявлены во всем существующем как таковом, как общее достояние, то кто познает существующее как существующее, тот рассматривает аксиомы. 

Поэтому никто из обозревающих частности, не берется ничего говорить об аксиомах, правдивы они или нет: ни геометр, ни арифметик. Разве что некоторые физики, действуя вполне ожидаемо. Ведь они думали, что только они могут целиком увидеть природу и всё существующее. 

Но наш человек выше физиков: природа – только один из родов существующего. Созерцая всеобщее и первосущее, мы размышляем и об аксиомах. 

(1005б) Физика – тоже мудрость, но не первая. А когда некоторые из говорящих об истине пытаются выяснить, как именно следует понимать аксиомы, они показывают свое невежество в анализе. Нужно заранее выучить аксиомы, а не услышав вдруг о них, вести расспросы.  

Понятно, что именно философ созерцает всякую сущность как она бывает, и рассматривает начала силлогизмов. Но кто лучше всего знает каждый род бытия, тот и должен уметь назвать самые несомненные начала происходящего. Значит, кто знает сущее как сущее – самые несомненные начала всего. Такой человек – философ. 

Самое несомненное из всех начал – о котором мы не солжем. Это то, что самое знакомое (потому что ошибки всегда там, где чего-то не знают) и что не требует гипотез. 

Если что-то осознается как необходимое, то оно уже не гипотеза. А что нужно знать познающему, то уже должно заранее быть. Так что понятно, что таковое начало несомненнее всех начал. Теперь скажем, что это за начало. 

«Не может одно одновременно быть и не быть в одном и том же смысле» (здесь можно еще добавить уточнения, чтобы предупредить формульные трудности) – это самое несомненное из начал. Оно таково по названному определению. 

Невозможно предполагать, чтобы одно и то же было и не было, как некоторые думают говорил Гераклит. Нет необходимости, чтобы если что-то можно сказать, это предполагать и в бытии. Если не допускается, чтобы противоположности проявлялись одновременно (эту привычную предпосылку потом уточним), и если несовместимые мнения – противоречие, то невозможно гадать, чтобы одно и то же и было и не было одновременно. Иначе тот, кто так лжет, имел бы одновременно несовместимые мнения. Поэтому все, кто доказывают что-то, могут возвести доказательство к этому мнению как самому крайнему. От природы даже оно начало всех прочих аксиом. 

 

4

Но есть некоторые, как мы говорили, которые допускают одновременное бытие и небытие (1006а) и делают такое предположение. Такая формула встречается и у многих сочинявших «О природе». А мы принимаем, что не может существование одновременно быть и не быть, доказывая это тем, что это самое несомненное из всех начал.  

Но некоторые невежды требуют доказать и эту несомненность: невежество в том, чтобы не знать, для чего требуются доказательства, а для чего нет. Невозможно доказывать вообще всё, потому что тогда мы уйдем в бесконечность, и никакого доказательства не будет. Но раз не всё нужно доказывать, могут ли они назвать какое-то более достойное начало рассуждений, чем это? 

Можно доказывать, нападая, разоблачая невозможность, но если только спорщику есть что нам сказать. А если ему нечего сказать, то смешно отыскивать формулу против того, кому сказать нечего просто потому что нет что сказать. Такой человек именно как такой человек подобен растению. 

А доказывать, нападая, это отличается от просто доказывать. Когда мы доказываем, мы прибегаем к начальному, но если причина нашего доказательства – спорщик, то это уже не доказательство, а нападение. Ведь тогда начало доказательства не добиться, чтобы назвать данное существующим или не существующим, потому что это хотя бы какой-то поиск начала, но в том, чтобы это хоть что-то значило для спорящего и для другого спорящего. 

Это неизбежно, когда он что-то говорит, а если не говорит, то никаких формулировок у него и не будет. Если из этого исходить, то будет доказательство: уже у нас есть что-то определенное. Но получается, что причина на стороне не доказывающего, а выдерживающего нападение: опровергая слово, он берет на себя слово. И согласившись с этим, он согласился и с тем, что есть правда, не требующая доказательств. Не может что-либо быть и не быть наличным. 

Прежде всего понятно, что хотя бы то правда, что имя «бытие» имеет какой-то смысл, как и имя «небытие». Поэтому не может нечто быть и не быть наличным. 

Еще, слово «человек» значит что-то одно. Допустим, «двуногое живое существо». Что такое «означать одно»? Если «человек – это то-то», то для всякого бытия человеком это «то-то» будет одинаково значимо. Нет различия, если кто скажет, что слово многозначно: лишь бы это были определенные значения. 

(1006б) Только тогда нужно для каждой формулировки другое имя. Скажем, если бы слово «человек» значило не одно, а много, и только один из смыслов «двуногое живое существо», но было бы много, хотя и ограниченное число, других смыслов, то тогда бы мы учредили собственное имя для каждого смысла.  

А если нет, не учредить, но сказали бы, что значений до бесконечности, тогда не сформулируешь ни одного слова. Значить не одно – ничего не значить. А если имена лишены значений, то невозможно друг с другом вести разговор, а по правде и с самим собой. Невозможно мыслить, не мысля сначала что-то одно, а если можно мыслить, то можно для этого одного установить имя. 

Итак, как мы и говорили в начале, имя что-то значит и значит что-то одно. Тогда «бытие человеком» не может означать то же самое, что «небытие человеком», если слово «человек» имеет не просто одно значение, но и означает одну вещь. Не то же самое «иметь одно значение» и «означать одно», иначе обозначающие одно «человек», «белый человек», «музыкальный человек» имели бы одно значение. Тогда всё было бы одним, всё было бы синонимами. 

И не может быть и не быть одно и то же, разве при омонимии, когда то, что мы называем человеком другие называли бы не человеком. Но не в том наше недоумение, допускается ли, чтобы одно и то же именовалось и человеком и не человеком, но допускается ли такой факт. 

Если бы «человек» и «не человек» означали бы одно и то же, то тогда быть человеком и не быть человеком было бы одно и то же, и человек был бы и не человеком: это было бы одно. Именно это значит быть одним: одна формула «накидка» и «плащ», и это одно и то же. Если бы было одним, то и значило бы «человек» и «не человек» одно. Но доказано, что значат не одно. 

Поэтому неизбежно, если правильно говорить, что такое человек, то это двуногое живое существо. Именно это означает слово «человек». Тогда неизбежно, что человек не может не быть двуногим живым существом. Неизбежно и значит, что по-другому быть не может. Итак, не может быть правдой об одном и том же, что это и бытие человеком, и бытие не человеком. 

Та же самая формулировка и о небытии человеком: (1007а) бытие человеком и небытие человеком значит не одно. Хотя быть человеком и быть белым тоже не одно и то же, но здесь такое различие, которое уже противопоставление. 

Но если кто скажет, что быть белым – то же самое, что быть человеком, мы скажем то же самое, что говорили до этого: тогда всё будет одним, а не только противоположности. Но раз такое недопустимо, то и получается что мы уже сказали, если надо отвечать на вопрос. 

А если в ответе на вопрос просто добавить отрицания, то это не будет ответом на вопрос. Конечно, ничего не мешает, чтобы одно и то же было и человеком, и белым, и еще десятки тысяч вещей. Но если спрашивают, правильно ли, что это человек, или не правильно, нужно отвечать только одним значением, не прибавляя, что бывает белый человек, бывает высокий человек… Невозможно обойти все признаки, потому что их бесконечно много: или все перечисляй, или ни одного. 

Подобно даже если десятки тысяч раз одно и то же будет и человеком и не человеком, не нужно в ответ на вопрос, человек ли это, прибавлять что и не-человек. Тогда придется перечислить и все другие свойства, которые бывают и человеком, и не человеком, а если этого не сделать, то не о чем тут рассуждать. 

Те, кто так говорит, целиком отрицают и сущность, и подлинную суть. У них неизбежно получаются одни признаки вместо вещей и небытие бытия человеком или бытия животным. 

Ведь если что-то и есть бытие человеком, оно не будет не бытием человеком или бытием не человеком: потому что и то, и другое – отрицание первого. Значение одно, обозначающее сущность этого бытия.

А обозначать сущность – не что иное, как что «быть этим, а не чем-либо другим». А если бы бытие человеком было бы и не бытием человеком или бытием не человеком, то оно было бы и «чем-либо другим». 

Так что придется им признать, что ни для чего нет формулы, но всё случайные признаки. Ведь чем сущность отличается от признака? Белое сопутствует как признак белому человеку, но не потому он – это белое. Если бы обо всем говорилось как о признаках, то не было бы ничего первого, с которого начинаем: ведь признак самостоятельной вещи просто относит ее к какому-то разряду. 

(1007б) Так мы уйдем в бесконечность, но это невозможно, потому что вписать друг в друга мы можем только два признака. Признак не может быть признаком признака, разве что они вместе наложились на одну и ту же вещь: скажем «белый и музыкальный человек» будет то же, что «белый человек музыкальный», раз оба признаны за одним человеком. 

Но «Сократ образованный» не может стать двумя признаками для чего-то другого. Значит, можно говорить о признаках и как наложившихся, и как принадлежащих вещи по отдельности. Поэтому если мы говорим «Сократ белый», мы не можем до бесконечности добавлять признаки, скажем, чтобы нечто было признаком именно белого Сократа, а не Сократа, и т.д. Нельзя добиваться так единства признаков Сократа. 

Но для «белого» не будет никакого признака, скажем, «музыкальности». Ведь не больше второе признак первого, чем первое признак второго. Также мы уже разграничили отдельные и наложившиеся признаки. Не может быть привходящее для привходящего, если только это не наложившиеся признаки. Значит, нельзя говорить о чем угодно как о привходящем. Что-то по смыслу означает сущность. Итак, доказано, что невозможно давать вещи противоречивые названия. 

Затем, если противоречия об одном одновременно истинны, то понятно, что всё – одно. Тогда одно и то же было бы триерой, стеной и человеком, раз обо всём можно давать и утверждения и отрицания. Такое вынуждены будут признать приверженцы формулы Протагора. Ведь тогда мысль, что человек – не триера, будет мыслью, что человек – триера. Так и будет, если в противоречии все правда. 

Тогда получается по Анаксагору, «всё что на пользу всё одно», и нигде не скажут правду. Они, похоже, говорят неопределенности; и думая, что называют существующее, говорят о несуществующем. Неопределенно то, что возможно, но не завершилось. 

Но им придется во всём выбрать между утверждением и отрицанием. Никуда не годится заявлять отрицание вещи, но не заявлять отрицание уже этого отрицания. Скажем, если правильно было бы говорить о человеке, что он не человек, то все же надо выбрать, триера он или не триера. Утверждая, надо и отрицать. А если не за что утверждать, то скорее тогда заявим отрицание, чем не существование. (1008а) Поэтому если отрицание заявлено, то нужно отрицать и что человек триера, а это будет уже утверждением. 

Вот что выходит для приверженцев этой формулы: им вообще придется обходиться без утверждений и отрицаний. Ведь если правда и что человек и что не человек, понятно, что правда и что не человек и не не-человек: на два утверждения два отрицание, а если только одно из них будет отрицанием, то тогда другое будет утверждением. 

Еще, если это всегда так, то тогда всегда белое будет не белым, а существующее не существующем, и подобным образом и все прочие утверждения и отрицания. Если не всегда так, тогда будут признанные случаи, когда не так. 

Но если всегда так, то будут признанные случаи, когда мы отрицаем утверждение и когда мы утверждаем отрицание, или когда мы утверждаем и сразу отрицаем, или когда отрицаем, не настаивая на утверждении. Если это так, то есть случаи, когда отрицание твердо, и когда мы в нем убеждены. Но если небытие несомненно и известно, то тем более будет известно противостоящее ему утверждение. 

А если подобно что утверждать что отрицать, то получается, что либо правильно разделять, скажем, «белое» не то же, что «не белое», либо нет. Но если неправильно разделять, то тогда мы ничего и не сказали и ничего нет. Но как может то,чего нет, произносить слова и ходить? Да и всё будет одним, как мы уже сказали, будет одним и тем же человек, бог, триера и их отрицания. Ведь если подобно о каждом можно говорить да и нет, то ничто не будет ни от чего отличаться, если бы отличалось, это отличие было бы истинным и собственным. 

А если правильно будет разделять, то получается то же самое, к тому же тогда все говорят правду и все лгут, и сам такой человек должен признать, что лжется. Вместе с тем понятно, что мысль для него ни о чем, потому что он ничего и не говорит. Он не говорит ни да ни нет, но и да и нет, или ни да ни нет, потому что иначе уже было бы что-то определенное. 

Еще, если ложно отрицание правильного утверждение и истинно отрицание неправильного утверждения, то не может одно и то же правдиво утверждаться и отрицаться. 

(1008б) Разве что скажет, что проверяется начальное положение (условие задачи). 

Итак, обманчив ли тот, кто предполагает, что всё или так обстоит или не так обстоит, или правдив ли тот, кто утверждает и то и другое? Если правдив, то тогда невозможно говорить, что природа вещей именно такая. А если нет, то тогда первый прав. Первый предполагает, что именно так обстоит дело с существующими вещами, и если это правда, то это уже не будет неправдой. 

А если все говорят и ложь и правду, то при таком качестве нельзя ничего сказать вслух. Всегда скажешь и то и не то. 

А если такой человек ни о чем не догадывается, но только думает-не-думает, то чем он отличается от растений? Особенно это понятно из того, что никто этим не руководствуется, ни другие, ни даже кто говорит такие вещи. Ведь почему он тогда идет в Мегару, а не сидит на месте, думая, что это то же самое что идти? И почему он сразу поутру не кидается в колодец или ущелье, если рядом есть ущелье, но идет осторожно, вовсе не думая, что упасть всё равно добро или не добро? 

Итак, понятно, что одно он назначает лучшим, а другое – худшим. Но если так, то тогда пусть он догадается, что человек – не не-человек, а сладкое – не не-сладкое. Он не на равных всего требует и настаивает, когда он ищет попить воды или с кем-то повидаться. Но ему было бы все равно, если бы подобно тождественны были человек и не человек. 

Но как мы сказали, не бывает человека, который бы не знал, когда проявлять осторожность. Поэтому, вроде бы, все догадываются, что всё просто: если не во всем, то в различении лучшего и худшего. Даже если это не доказуемо научно, а только мнение, то тем более нужно здесь прилагать усилия для истины, как больной больше думает о здоровье, чем здоровый. Ведь мнение в сравнении с наукой – это не здравое отношение к истине. 

Еще, даже пусть всё обстоит и так и не так, но «больше» и «меньше» заложены в саму природу существующих вещей. Мы не можем подобно назвать и 2 и 3 четными, или уподобить число 4 числу 5 или числу 1000. Если нет подобия, то понятно, что кто из двух меньше ошибся, тот более прав. Если чем лучше, тем ближе к истине, (1009а) то тогда должно быть истинное, к которому чем ближе, тем истиннее. 

А даже если нет, то уже всегда есть более несомненное и истинное, и мы поэтому свободны от неудержимой формулы, мешающей разумно определить что-либо. 

 

5

Из того же мнения и формула Протагора, и неизбежно она тоже или вполне верна, или вполне неверна. Ведь если все мнимое и явленное истинно, то неизбежно все должно быть вместе истинным и ложным.  Люди делают противоположные догадки, и другое мнение считают заблуждением: тогда получается, что одно и то же есть и не есть. Если так, то все мнения истинны; и мыслящие противоположное друг другу одновременно заблуждаются и говорят правду. Поэтому если так обстоят дела в мире, то все говорят правду. 

Понятно, что от одного и того же размышления обе формулировки. Но не один и тот же способ дискуссии со всеми: одних надо убеждать, других – принуждать. Если кто держится такого поверья от безысходности, то его невежество легко излечимо, если отвечать не на слово, а на размышление. Но кто говорят только ради слов, тех только разоблачение вылечит, что их слово – одни звуки и одни имена. 

Кто недоумевает, к тому пришло мнение от чувственных вещей. Они видели как из одного и того же делается противоположное, и решили, что одновременно заявляются противоречия и противоположности. Но если небытие возникать не может, то значит, прежде бытия вещь заявлялась как бытие-небытие. Так и Анаксагор говорит, что всё со всем смешано, и Демокрит. Демокрит говорит, что пустое и полное подобно заявлены в любой частице, хотя последнее – существование, а первое – не существование.  

К тем, кто исходя из этого делает такие догадки, мы скажем, что в каком-то смысле они правильно знают, а в каком-то смысле ничего не знают. Ведь «существование» имеет два значения, и в одном смысле существование делается из небытия, а в другом – нет. Поэтому одно и то же может одновременно существовать и не существовать, но в разных смыслах. 

Так, вещь может стать тем-то, а может стать противоположным. Но завершившаяся вещь – уже нет. 

Также мы считаем нужным, чтобы они предположили, что есть и другое существование существующего, в котором не сказывается ни движение, ни разрушение, ни какое-либо становление. 

(1009б) Подобно скажем и об «истинности всех явлений», к чему некоторые пришли тоже исходя из чувственных вещей. Они думают, об истине не большинство судит, и не меньшинство. Одно и то же одним на вкус кажется сладким, другим – горьким. Так что если бы все заболели или сошли с ума и остались бы двое или трое здоровых или в своем уме, то казалось бы, что они болеют и сошли с ума, а остальные нет. 

Еще: многим другим живым существам вещи кажутся противоположными, чем нам. И даже каждому человеку одно и то же не всегда то же самое для чувства. 

Каковое правда, каковое ложь – непонятно. Одно не более правда, чем другое; всё подобно. Поэтому Демокрит и говорит, что нет никакой правды, или нам не понять никакой правды. 

Всё потому, что они путают соображение с чувством, а чувство отождествляют с переменой. Поэтому всё явленное чувству им приходится назвать истинным. Из этого Эмпедокл и Демокрит и что называется (сказом сказывается) каждый из прочих философов делаются виновниками таких мнений. 

Ведь Эмпедокл и говорит, что меняется наше имение (габитус), меняется и соображение: 

Мысль прилагается людям одним наличного ростом

И в другом месте: 

Перерождаясь в другое мышленье другое встречали,

Мера ответила мере…

Еще Парменид заявляет тем же способом: 

Как дано всякий раз смешенье частей многогибких, 

Так в уме дается всем людям, единое сразу

Каждый мыслит в себе, и частна людская природа,

Всех и всегда, но мысль сама в избытке дается. 

Вспоминают высказывание Анаксагора некоторым его товарищам, что таковы будут существующие вещи, какими мы их заранее видим. Говорят,что Гомер явно держался того же мнения, потому что придумал Гектора, который был в исступлении от удара, что он «инакомысля лежал». Но тогда и безумцы мыслят, просто не то же самое что мы. 

Понятно, что если и то и другое мысли, то существующее одновременно дано и так и не так. Отсюда получается самое трудное: если лучше всего увидевшие ожидаемую истину (а именно таковы те, кто больше всего ищет и любит истину) придерживаются таковых мнений и заявляюттакое об истине, то как не впасть в отчаяние тем, то только начал философствовать? Тогда искать истину что гнаться за парящим. 

(1010а) Причина их мнения в том, что нацелившись на истину существований, они решили, что существуют только чувственные вещи. Но чувственное по большей части оказывается неопределенной природы, и существует так, как мы уже сказали. Поэтому они говорят как будто как надо, но неправду. Но больше подходит так говорить, чем как Эпихарм против Ксенофана. 

Еще, видя, что вся природа движется, а о превращающемся ничто не будет правдой,  невозможно сказать правду о том, что всегда всячески меняется, -- из этой предпосылки и расцвело пышным цветом самое крайнее из названных мнений, так называемых гераклитствующих, которого придерживался Кратил, который в конце концов пришел к тому, что не нужно говорить, но только выдвигал палец и порицал Гераклита, сказавшего, что дважды в одну и ту же реку не войти. Он думал, что и единожды не войти. 

Мы на это слово скажем, что изменяющееся хоть при изменении и дает им некоторый повод думать, что его нет, но и это спорно. Если оно чего-то лишается, то пока лишается, что-то из этого удерживает, и становясь чем-то оно не может уже хоть немного не стать этим. В целом, если что-то распадается, то заявлено оно как существующее, и если что-то делается, то неизбежно есть откуда и с помощью чего делается, и это не может уходить в бесконечность. 

Но кроме этого скажем, что не то же самое меняться количественно или качественно. Пусть количество меняется, но мы узнаем вещь по виду. 

Еще заслуживают упрека строящие такие догадки за то, что зная, что даже среди чувственных вещей с меньшим их числом такое бывает, они заявили подобное для всего неба (мира).  Только наше место чувственности существует в гибелях и рождениях, но оно – ничтожная частица всего мира. Так что справедливее было проголосовать за здешние вещи в списке с теми, чем исключить из списка те ради здешних. 

Ещё понятно, что им мы скажем то, что уже сказано. Что есть некоторая неподвижная природа, это им убедительно докажем. 

Кстати, получается, что когда они говорят, что вещи одновременно существуют и не существуют, они называют скорее покой а не движение. Нет во что превращаться: всё заявлено во всём. 

(1010б) А об истине, что не все таково каким кажется, прежде всего скажем, что чувство не обманывается само по себе, просто чувство и воображение – не одно и то же. 

Стоит только удивляться, когда философы в тупике, таковы ли величины и цвета, какими они кажутся издали или вблизи, и таковы ли они, какими кажутся здоровым или больным, и тяжесть их которая для немощных или для крепких, и истина их для спящих или бодрствующих. Понятно, что они так не думают: никто, если ему приснится, что он в Афинах, а он в Африке, он не отправится на концерт. 

Еще, о будущем, как и говорит Платон, не могут по подобию господствовать и мнение врача и мнение невежды, скажем, будет ли человек здоров или нет. 

Еще,  в самих чувствах не могут по подобию господствовать и восприятие чуждого и восприятие своего, иначе говоря, и соседского и собственного. Цвет воспринимает зрение, а не вкус; сок воспринимает вкус, а не зрение. И ни одно из этих чувство не скажет об одном и том же, что это так и одновременно не так. Разве что в разное время, да и то не о своем претерпевании, а об отдельных признаках претерпевания. 

Скажем, вот одно и то же вино может со временем измениться, или тело пьющего может измениться: тогда оно было сладкое, а теперь не сладкое. Но сама сладость, как она есть, ни в чем не меняется, и мы никогда не ошибемся, что это сладкое, если оно должно быть сладким.  

Но все эти формулы отрицают это: если ни одна вещь не существует, то и нет ничего необходимо получающегося. Ведь необходимость не допускает что либо так, либо иначе, и если что-то необходимо существует, оно не будет одновременно таким и не таким. 

В целом, если бы существовало только чувственное, то не было бы одушевленных существований, потому что не было бы чувства. Всё было бы только чувственным, и значит, не было бы ни чувств, ни прочувствованного. А только почувствовав, можно обрести страсть. Без чувства где будет то, что и вызывает чувство? 

Чувство не может быть чувством самого себя, но что-то другое должно быть кроме чувства, что первее чувства. (1011а) Ведь движущее от природы первее движимого, неважно при этом, что от чего было названо. 

 

6

Также некоторые не могут понять, по убеждению или только на словах, и спрашивают, кто именно судит, кто здрав и в целом может о каждой вещи судить правильно. Но такие недоуменные вопросы подобны недоумению, мы спим ли сейчас или бодрствуем. Все такие недоумения значат лишь одно: кто так сомневается, тот требует для всего формул. Тот ищет начало, хочет получить начало путем доказательства, хотя как видно по его поступкам, его ничего убедить не может. 

Мы уже говорили, какова их страсть: они требуют формулы там, где формулы нет. Ведь начало доказательства доказать невозможно. 

Они легко бы убедились, потому что понять это нетрудно. Но кто в формуле ищет только принуждения, тот ищет невозможного. Ведь они требуют, чтобы им сказали противоположное, так как они уже говорят противоположное о вещах. 

А если не все вещи относительны, но но некоторые существуют сами по себе, то не всё кажущееся истинно. Ведь что кажется, кажется кому-то. Поэтому кто говорит, что все кажущееся правдиво, выдумывает, что всё существующее относительно. 

Поэтому нужно остеречь тех, кто требуют в формулах принуждения и при этом настаивают на поддержке их формул, чтобы они знали, что нет «кажущегося», но есть «кажущееся тому, кому кажется»: всё кажется кому-то и как-то. 

Если они будут отстаивать свою формулу, но уже не так как раньше, вскоре окажется, что они сами себе противоречили. Ведь допустимо, что что-то казалось медом на вид, а на вкус оказалось не мёдом. И у нас два глаза, и видят они не одинаково, если они не подобны. 

Те, кто по давно названным причинам говорит, что кажущееся истинно, всегда уподобляют ложь и правду. Не всем одно и то же кажется тождественным, и даже одному человеку одно не всегда кажется тождественным, но часто противоположное за одно время. Скажем, при прикосновении пальцев осязаний два, а вид один. Но не может быть истинным, чтобы так было для одного чувства, одинаковым образом и одновременно. 

(1011б) Поэтому получается у тех, кто не по недоумению, но ради слов говорит, что не бывает никакой правды, но только правда для данного человека. И как прежде указано, тогда они приходят к тому, что совершенно всё делают относительным и подгоняют под мнение и чувство. Дескать, ничего не бывает и не будет, если прежде не иметь об этом мнение. Но если что-то бывает, если что-то будет, понятно, что всё это бывает и будет без всякого мнения. 

Еще, если одно относительно, то относительно одного или определенного числа. Если одно – и одно, и половина, то понятно, что оно половина относительно двух, но не равно двум. 

Поэтому если человек и мнимость одинаково мнения человека, то человек уже не тождествен себе как имеющему мнение, но тождествен этой мнимости. Если каждая вещь будет соотноситься с мнением человека, то человек, имеющий мнение, будет соотнесен с беспредельностью видов. 

Что самое достоверное из мнений – что противоречащие друг другу утверждения не могут быть истинными, и что выходит у тех, кто говорит об их истинности, мы сказали много. Если невозможно, чтобы противоречивое об одном было истинно, то понятно, что не допускается, чтобы противоположное заявляло себя в одной и той же вещи. 

Из двух противоположностей каждая есть прежде всего отсутствие другой противоположности,  причем отсутствие существования другой противоположности. Но отсутствие – это отрицание, исходящее из родовой определенности. Поэтому если невозможно, чтобы одновременно были истинными утверждение и отрицание, то невозможно и чтобы противоположности были заявлены в какого-либо рода вещи; разве что они обе лишь «как-то» наличны, или одна прямо, а другая «как-то». 

 

7

Но также не допускается ничего между противоречащими утверждениями: либо мы это утверждаем, либо это отрицаем. Это понятно, если сперва определить, что такое правда и ложь. 

Говорить о существующем, что его нет, или о несуществующем, что оно есть – ложь. Говорить, что существующее есть, а не существующего нет – правда. Поэтому кто говорит «есть», говорит либо правду, либо ложь. Он не говорит «существующее либо есть либо не есть» или «не существующее…»

Еще, нечто между противоречащими было бы либо как серое между черным и белым, либо как «не человек и не лошадь». Если последнее, то оно бы не превращалось. Превращаться – из неправильного становиться правильным, или из правильного неправильным. Но здесь тогда будет другое превращение: все промежуточное превращается в противоположность, а противоположность в промежуточное. 

А если первое «между», то тогда бы белое делалось из «не белого», но такого мы не видим. 

(1012а) Еще всё разумное и умное разум утверждает и отрицает, по определению, истинно это или ложно. Разум утверждает истину связно, говоря что правда, а что ложь, а неправильная связность будет ложью. 

Еще тогда промежуточное должно было бы быть во всех противоречиях, если не ради слов мы говорим. И тогда было бы возможно говорить ни правду ни неправду. Тогда будет что-то существующим и не существующим. Тогда будет еще какое-то изменение кроме возникновения и гибели. 

Еще не может быть промежуточное в тех вещах, где возникновение или отрицание дает противоположность, как в числах, которые либо с остатком, либо без остатка. Такое невозможно по определению. 

Еще, промежуточные уходили бы в бесконечность, и сущее увеличилось бы не в полтора раза, а больше. Ведь тогда отрицание промежуточного возможно было бы и по отношению к утверждению, и по отношению к отрицанию, и это отрицание было бы уже по сути другим. 

Еще, если в ответ на вопрос «Белое ли это», скажут «Нет», то тем самым отрицают бытие этого белым. Отрицание – это небытие вещи. 

Некоторым пришло это на мысль как и прочие парадоксы: когда они не могут опровергнуть формулы спора, они сдаются и признают силлогизм на словах верным. Одни именно поэтому так говорят, а другие – потому что для всего ищут формулу. 

Но начинать надо не с формулы, а с определения. А определение возникает из обозначения необходимого в этом бытии. Определение – формула, где имя и есть обозначение. 

Похоже, формула Гераклита, говорящая, что все существует и не существует, делает всё истинным. А формула Анаксагора, что есть бытие между противоречащими вещами, делает всё ложным. Ведь если всё смешать, в смеси уже ничего не будет правильного и неправильного, и правды уже не скажешь. 

 

8

Из этих подразделений понятно, что нельзя обо всех вещах говорить как о чем-то одном, как некоторые говорят. Одни говорят, что нет правды, потому что дескать ничто не мешает сказать «диагональ квадрата соизмерима со стороной». Другие – что всё правда. 

Таковы собственные формулы Гераклита. Кто говорит, что всё истина и всё ложь, тот и по отдельности тем самым высказывает такие формулы. (1012б) Так что если одно невозможно, то и другое невозможно. 

Еще, явно есть противоречащие вещи, которые не могут быть одновременно истинными, но они все и не могут быть ложными, хотя это кажется более приемлемым исходя из сказанного этими философами. Отвечая на все эти формулировки надо, как мы уже говорили в формулах выше, не требуя сказать, существует данное или не существует, но означает это что-то или не означает. Вести разговор надо, начиная с определения, разобравшись, что означает «ложь» и «истина». 

Если истина – утверждение, а ложь – отрицание, то не может все быть ложным. Получается, что в противоречии один из членов истинный. 

И если нужно о любой вещи утверждать или отрицать, не может и то и другое быть ложным. Ложным может быть только один из членов противоречия. 

Со всеми их формулами происходит самое затертое: они сами себя опровергают. Кто говорит, что всё истинно, выдумывает как истинную и формулу противоположную его, и так собственную формулу делает не истинной. Ведь противоположное говорит «не истинно». А кто что всё ложно, тоже сам себя опровергает. 

А если они сделают исключение, первый для противоположного утверждения что только оно не истинно, а второй для своего утверждения что только оно не ложно, -- то получится, что они требуют бессчетного числа истинных и ложных утверждений. Тогда утверждение, что истинное утверждение истинно, само истинно, и так до бесконечности. 

Понятно, что неправду говорят, что все покоится или что всё движется. Если всё покоится, то все вещи всегда и истинные и ложные, но понятно, что вещи меняются. Кто так говорит, того самого когда-то не было и когда-то не будет. 

А если все движется, то нет тоже никакой правды, всё будет ложным; но доказано, что это невозможно. Также неизбежно, что превращающееся существует, потому что превращение всегда происходит из чего-то во что-то. 

Поэтому не может быть, чтобы все покоилось или двигалось не всегда, но ничто – всегда. Есть что-то, что вечно движет движущиеся вещи, и этот перводвигатель сам неподвижен. 

 

 

Комментарии

Аристотель. Метафизика. Книга Θ (9). Бета-версия перевода
Девятая книга «Метафизики» посвящена в основном действительности: Аристотель не берет онтологические понятия как что-то готовое, но всякий раз расчищает им место среди заблуждений и затруднений нашего...
Аристотель. Метафизика. Книга α (Книга вторая)
1 Созерцать истину то затруднительно, то легко. Примета проста: никто не настигает истину торжественно, но и не терпит полного поражения, но каждый говорит что-то «о природе», и всякий раз хоть какой...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 5--8.
Мы зашли в тупик. Если мы отказываемся называть определением формулу присоединения («это когда…»), то как можно дать определение не простым вещам, а сочетаниям? мы поневоле будем говорить сначала об о...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 10--13
10 Всякое определение – мера. Но всякая мера состоит из частей, и как мера соотносится с вещью, так и ее части – с частями вещи. Сразу вопрос. Выводится ли мера частей из меры целого или нет? Мы види...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 1--5
1 Мы обозреваем существование: ведь мы посягаем на начала и причины существований. И если «всё» -- это нечто целое, то существование – первичная часть целого. А если «всё» -- это последовательность, ...
Аристотель. Метафизика Z 14--17
14 Очевидно из сказанного, что получается у тех, кто говорит, что идеи – отдельные сущности, и одновременно придумывает, что вид состоит из рода и отличительных особенностей. Ведь если «идеи» есть, и...
Аристотель. Метафизика. Книга 11 (К), 1--4
1 (1059а) Что мудрость, в общем – наука о началах, очевидно из сказанного в начале, когда мы застревали в сказанном другими о началах. Но сейчас мы застреваем на другом вопросе: одна предполагается н...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 6--10
6 Так как три существования, из которых два природных и одно неподвижное, о последнем нужно сказать, что неподвижное существование не может не быть вечным. Ведь существования стоят во главе всего сущ...
Аристотель. Метафизика. Книга I (10), 6--7; Книга М (13), 1--2
Из книги I (10) 6 Близко к описанному и изречение Протагора, который говорил, что человек есть мера всех вещей. Он сказал лишь, что несомненно только то, что в людском мнении. Но если так, то одно и...
Аристотель. Метафизика. Книга Ι (10), 8--12
8 Так как о простом сущем говорят во многих переносных смыслах, в то числе как о существующем свойстве, то сперва начнем с существования свойств. Что ни одна из наук нашего предания не трактует свойс...