Еще три сонета Шекспира

Продолжаю выкладывать эти переводы. Но сначала некоторая предыстория. Был некогда синий двухтомник Маршака с переводами из английской поэзии во втором томе, и там я много-много лет назад попытался прочитать эти сонеты, но они, в отличие от английских баллад, показались мне жуткой скукотищей. И начал я их переводить по чистой случайности. Как-то, опять же давным-давно, один приятель сказал: "А я тут несколько сонетов Шекспира перевел". И на мое замечание, что вот эту вот строчку, сейчас уже не помню какую, я бы перевел по-другому, ответил: "Ну и переводи, кто ж тебе мешает?"

Так я впервые приобщился к искусству перевода. Я еще не знал, что переводы этих сонетов - удел тысяч чайников, дилетантов, впрочем, я и есть дилетант, хотя и (не буду скромничать) непростой. По моему дилетантскому разумению, в своих сонетах Шекспир занимался прежде всего литературно-куртуазной игрой, и относиться к ним надо именно как к игре. Ведь автор был не только драматургом, но и актером, и заставил одного из своих персонажей произнести крылатую фразу "весь мир театр, а люди в нем актеры", и сходный девиз украшал фронтон театра "Глобус". Вот я и занимаюсь время от времени этой игрой.

Всего перевел я несколько десятков, некоторые уже опубликованы (в бумажном виде, как теперь приходится уточнять), и игра продолжается.

Что можно добавить? Что в переводах я стараюсь сохранить то, что, как мне кажется, казалось автору важным (а это в первую очередь предметный ряд, юридические, коммерческие, военные, морские и прочие термины)  и пренебрегать тем, что как мне кажется, казалось ему проходным. А ничем не пренебрегать невозможно в силу краткости английских слов и речевых конструкций. И что гласный дифтонг или долгую гласную в последнем слоге стиха я считаю мужской рифмой.

6.

Не дай зиме обглоданной рукой
Влезть в твой цветник, пока не возогнал
Сокровищ лета драгоценный зной
В достойнейший сокровища фиал.
Бессовестной лихвы в том вовсе нет,
Чужого счастья не беря в заклад,
Себя в другом произведешь на свет,
Другого, но счастливей в десять крат.
Десятикратно повторив черты,
И впредь в коленах десяти пребудь;
Ну что поделать смерти, если ты
Десятикратно разветвил свой путь?
     О не самодовлей! Смерть по соседству,
     И черви примеряются к наследству.

Then let not winter's ragged hand deface
In thee thy summer ere thou be distilled:
Make sweet some vial; treasure thou some place
With beauty's treasure ere it be self-killed:
That use is not forbidden usury
Which happies those that pay the willing loan;
That's for thyself to breed another thee,
Or ten times happier be it ten for one;
Ten times thyself were happier than thou art,
If ten of thine ten times refigured thee:
Then what could death do if thou shouldst depart,
Leaving thee living in posterity?
     Be not self-willed, for thou art much too fair
     Тo be death's conquest and make worms thine heir.

7.

Глянь на восток, где милосердный свет
Главой пылает; всякая душа
Спешит исполнить зрения завет,
Его священству взорами служа.
К полудню, точно юный бог, могуч,
Хоть и не так уж легок на подъем –
Но смертных взор, знай, ловит каждый луч
В его паломничестве золотом.
Когда ж устало скатится с горы
На склоне дня и на исходе сил,
Глаза, покорно несшие дары,
К иному обратятся из светил.
     Так ты, в свой полдень разливая свет,
     Незрим по смерти, если сына нет.

Lo in the orient when the gracious light
Lifts up his burning head, each under eye
Doth homage to his new-appearing sight,
Serving with looks his sacred majesty;
And having climbed the steep-up heavenly hill,
Resembling strong youth in his middle age,
Yet mortal looks adore his beauty still,
Attending on his golden pilgrimage:
But when from highmost pitch, with weary car,
Like feeble age he reeleth from the day,
The eyes (fore duteous) now converted are
From his low tract and look another way:
     So thou, thyself outgoing in thy noon,
     Unlooked on diest unless thou get a son.

8.

Что музыке ты внемлешь так уныло?
Отраде нечем радость попрекнуть.
Зачем тебе любезное не мило,
И не любезно милое ничуть?
И если стройных звуков нежной связью
Бывает раздражен твой тонкий слух,
Знай, что тебя толкает к безобразью
Дух одиночества, как разрушенья дух.
Когда струна зовет струну другую
Слить голоса в порядке мировом,
Мы зрим отца, и сына одесную,
И мать счастливую в согласии живом.
     В них – музыка, прекрасная всегда;
     В тебе – лишь звук, летящий в никуда.

Music to hear, why hear'st thou music sadly?
Sweets with sweets war not, joy delights in joy:
Why lov'st thou that which thou receiv'st not gladly,
Or else receiv'st with pleasure thine annoy?
If the true concord of well-tund sounds,
By unions married, do offend thine ear,
They do but sweetly chide thee, who confounds
In singleness the parts that thou shouldst bear;
Mark how one string, sweet husband to another,
Strikes each in each by mutual ordering;
Resembling sire, and child, and happy mother,
Who all in one, one pleasing note do sing;
      Whose speechless song being many, seeming one,
      Sings this to thee, `Thou single wilt prove none.'