Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Без наганов, тов. профессор, революции не сделаешь…

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 139
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

2 июня 1876 года родился Константин Тренёв, советский писатель, драматург, преподаватель.

Снаряды ложатся рядом… Старое поколение писателей уходит. К.Чуковский

Взявшись за текст о Константине Тренёве я, разумеется, тут же включил знаменитый фильм по его самой яркой одноимённой пьесе "Любовь Яровая". (Реж. В. Фетин — сцен. А. Витоль.)

Отбросив идеологические предрассудки (куда деваться — 1970-й на ленфильмовском дворе), хочется отдать должное отличному актёрскому составу картины: «патриотка» Чурсина, «предатель» Лановой, «комиссар-подпольщик» Шукшин, «свой парень» Лавров, «просветлённый» профессор-недотёпа Папанов, «попутчики» Дмитриев с Нифонтовой, «несознательный барыга» Новиков и многие-многие — весь цвет советского кинематографа в полном составе! Во главе с мощным оркестровым пафосом Соловьёва-Седого. Поднявшего фильм на благозвучные и орденоносные вершины соцреализма.

Помимо театральных было ещё несколько телепостановок (под режиссурой Фрида, Турбина, Фоменко, опять-таки Фетина); также опера, оперетта. Но этого, увы, я в широкодоступном формате не нашёл. Чтобы сравнить-соотнести, что-то выделить и наоборот. Не суть.

Да, очевидный партийный, большевицкий заказ таков, что надобно обязательно отметить классовую сущность, классовое неприятие персонажей-антагонистов. Изобразить кто, в конце концов, лучше, честнее, по-советски правильней. Необходимо указать весь широкий социальный спектр, срез общества. Его подноготную. И через личностную трагедию до́лжно выйти победителем. Устремлённым в фатально и безусловно светлое, чистое будущее. Соединив несоединимое — неостановимую женскую страсть с патриотизмом. Всё верно. Но…

Константин Андреевич мало того, что возвернул «плакатную» драматургию к лучшим традициям классической русской литературы. Он уловил непростую и одномоментно неумолимую музыку революции. Как уловил её зачарованный поначалу Октябрём Блок или влюблённый в Сталина А. Барбюс. Став неотделимой частью её чёткого ритма, превращающего маленький, тщедушный попервости ручеёк настроений-мелодий в стремительный бурный поток, — как обожали говорить соцреалисты. К тому же не подпав под косноязычие глашатаев громких воззваний и лозунгов, блиставших штампами типа: «страна шла вперёд, театр оглядывался назад» или: «я ширюсь, расту и слышу вселенский голос: “Слава тебе, человек!”». Обернувшись зрителю, актёрскому составу художником, живописавшим целую галерею хара́ктерных и ярких, манерных ролей — первых, самых запутанных, непонятных и трудных революционных дней. И с тем остался… В отличие от многих «прозревших», отринувших Октябрь, уехавших, погибших. У каждого свой путь.

Что же касается эстетики Тренёва, — это несомненная верность традициям русской драматургической классики, напитанной жанрово-фламандской щедростью: от Грибоедова, Островского и Толстого — до Чехова и Горького. Ориентированность на широкое, многокрасочное и гибкое языковое использование. На индивидуальность и типологичность, биографичность и, при необходимости, эффектные речевые отклонения.

Матросский, крестьянский юмор, диалектизмы, просторечия, лексемы, жаргонизмы: «аль», «покель», «починает», «отсель», «хранцузский клейсер», «пукетчик».

Диалогам свойственны сатирическая заострённость, игра слов, фраз, столкновения прямых значений с переносными, сочетающихся с большой семантической ёмкостью и омонимическим предвидением. Соединяющих смысловые контуры-контрасты с насыщенной афористичностью и речевой отточенностью: «не все вдовы — товарищи», «когда ищут истину на распутье, то она непременно у груди», «люди истекут кровью, если её не остановить любовью».

Невольно возникает жанровое сопоставление с мобилизационно-басенной литературной гегемонией Демьяна Бедного. Но по сравнению с классовой непримиримостью последнего Тренёв, бесспорно, довольно-таки замкнут в кругу интересов и представлений, определяемых непосредственно нуждами села, станицы, околотка — вырваться бы из голода и нищеты. Не до народничества, мол. Не до философий: от деревенских демократий — к провозглашению, дескать, пролетарских социализмов-измышлений.

Эстетика Тренёва, в отличие от Ленинско-Сталинских послевкусий «нового типа» Демьяна Бедного, скорее, ближе к неортодоксальному толстовству — явственно слышатся отголоски, реминисценции любви и терпения Льва Николаевича.

Прирождённый жанрист, — перенёсший в драматургию пристрастие к колоритному бытовому эпизоду из дореволюционных рассказов, — Тренёв не раз подвергался в буржуазной критике попыткам живописную роскошь «Затерянной криницы» и «Мокрой балки» причесать под безобидное бытописательство эмпирически-толстовского толка. Не вышло. Жанровый его эпизод всегда плотно заряжен идейно-социальным напряжением и никогда не выполнял чисто иллюстративных функций.

Вот, скажем, Булгаков. На пятнадцать лет младше Тренёва, Михаил Афанасьевич, невзирая на издательские круговерти и выкрутасы цензоров, из молодых да ранних, как говорится. Учитывая, насколько сложно было достичь всеобщего признания в Советской России.

К. Тренёв, несмотря на то что имел до революции солидный публицистический, драматургический опыт (сатира, пьесы, водевили) и журналистско-писательский багаж (повесть «Владыка», рассказы «Заблудились», «Шесть недель» etc.) в этом отношении пробивался на театральный Олимп тяжелее, напряжённее. Повлияла семинарская, затем археологическая учёба. Корреспондентские, редакторские и преподавательские (женская, мужская гимназии, учительская семинария) годы работы — на родном Дону и периферии: Ростов, Новочеркасск, губернский захолустный Волчанск под Харьковом. (Выслан, наказанный за враждебность самодержавию и обличение духовенства.) — «Мною заткнули место учителя учительской семинарии в самом захолустном в мире городе — Волчанске».

Абсолютно разные, противоположные по стилистике и философскому предназначению (стоит только уподобить белогвардейский бал, «танец мертвецов» из 4-го акта «Яровой» булгаковскому сатанинскому пиршеству) — от тренёвской соцреалистической конкретики до булгаковской мистики «подлунных перевоплощений» — общие точки «сборки»-соприкосновений они всё-таки имели.

Оба вошли в двери театра с большой любовью к чеховскому гению. С его неиссякаемой тягой к искромётному юмору, прозаическим житейским мелочам, чеховским «снеткам» и пристальным вниманием к живым, зримо «шеве́лящимся» под соусом классовых обид и бытовых прозрений образам и деталям.

Тренёв даже замысливал в некотором роде Чеховиаду — произведение о всеохватной чеховской, точнее, исконно гоголевской Руси — чиновной, обывательской, крестьянской: трагической и одновременно смешной. Но — что, впрочем, неудивительно: — как и Булгаков попал под пресс совцензуры.

Пьесу зарубили на корню: идеология однако, звиняйте, господа. К Чехову, чеховским реинкарнациям в исполнении Тренёва, как вскорости и к «слитому» Сталиным Булгакову, номенклатура отнеслась с опаской, мягко выражаясь.

В дальнейшем он так и не смог вернуться к чеховскому прожекту. Хотя постоянно о нём помнил. В 1924-м Константин Андреевич оставил запись в гостевой книге ялтинского дома Антона Павловича:

«…20 лет я тоскую над твоими, наизусть мною выученными творениями, что ушёл ты из этого мира так рано, что ушёл так незаменимо мне нужный, что не пришлось мне тебя ни разу видеть, — велика эта скорбь моя… Вот и жизнь моя идёт к концу, и я чувствую сейчас, сидя за твоим столом, плача над этими строками: сирота я, сирота я без тебя в этом мире… “Кому повем печаль мою”».

Точности ради добавим: — кроме чеховской и, конечно, горьковской традиций, — несомненно ближе по стилистике и мироощущению Тренёву донской «дорогой земляк» Шолохов и ровесник, крымский соплеменник Сергеев-Ценский, — хлебнувшие, каждый по-своему, горюшка в кровавых волнах гражданской войны.

Литературные долгожители, — успевшие плодотворно поработать после свержения фашизма. При жизни — наряду с Горьким, Твардовским, Фадеевым и др. — вошедшие в пантеон несгибаемых советских классиков. В то время как М. Булгакова и всероссийская, и всеобъемлющая мировая слава накроет лишь через десятилетия — посмертно.

С Шолоховым его сближают полные художественной правды рассказы и повести, посвящённые любимому с детства Дону. «Самсон Глечик», «На ярмарке», «Батраки», «В родном углу», «По тихой воде». Бойкий фонтан настроений и эмоций, без ненужных приукрашиваний и мастерски выписанный. А повесть «Владыка» и вовсе признана служителями православной церкви крамолой и пасквилем. (Не зря учился на священника! — зная бурсацкую «жестянку» изнутри.)

Как и многих сочинителей в насыщенное политикой время Тренёва спасали непреложные академические постулаты театра, не зависимые от сиюминутностей: «Старайся быть в обществе… изучай человека в массе… влазь, так сказать, в кожу действующего лица, изучай хорошенько его особенные идеи, если они есть, и даже не упускай из виду общество его прошедшей жизни… Не пренебрегай отделкой сценических положений и разных мелочей, подмеченных в жизни», — внимал он заветам Михаила Щепкина.

И если сегодня — по идейному наполнению — «Любовь Яровая» смотрится откровенной социалистической архаикой, если не произнести, утопией. Пусть гениально срежиссированной и сыгранной. То в 20-х гг. XX в., наизворот, пьеса звучала как величайшее поражение формализма и «могучее дыхание свободы», — по выражению вышеупомянутого Анри Барбюса. Беллетристически увлекательно к тому же. И по сравнению с примитивно-схематическими пьесами-агитками, столь любезными вульгаризаторам пролеткультовского толка, канонизировавших плакатную безвкусицу, — чрезвычайно «плотское» произведение Тренёва явилось качественным сдвигом, рывком вперёд в сценическом сочетании исторического смысла с шекспировской живостью и богатством действия. Также и «Пугачёвщина», «Анна Лучинина», «Навстречу».

Громогласно и с неизменным успехом «Яровая» шла наряду с «Растеряевой улицей» Успенского, «Доходным местом» Островского, «Свадьбой Кречинского» Сухово-Кобылина. Со своими прямыми предшественницами «Лево руля!» Южина-Сумбатова и «Вассой Железновой» Горького. Такие вот исторические перевёртыши. Но и жизнь наша не стоит на месте, верно?

И ещё неизвестно, по-чеховски, из-под саркастического пенсне озирая нынешнюю череду перипетий; вглядываясь в родителей, пенсионеров, ветеранов и стариков, — весь долгий век трудившихся на полях и стройках СССР ради благополучия потомков, — не пришло ли время нового язвительного Антона Палыча, непримиримого Горького и воспрянувшей из небытия непоколебимой тренёвской Яровой. Жертвующей самым дорогим — любовью! — ради светлого и всенепременно лучшего завтра. Такой вот исторический вопрос-перевёртыш. К месту ли? Не знаю, господа, не знаю…

Привязка к тегам Драматургия

Комментарии

О драме и комедиях Николая Эрдмана
Некоторое время назад мне довелось участвовать в передаче Игоря Волгина "Игра в бисер". Говорили о "Самоубийце" Николая Эрдмана. В связи с этим мне захотелось найти и вывесить тут текст моей очен...
Б/Б — Бертольд Брехт в постановке Бутусова.
Фигуры распределены. Христос-педик. Окровавленный отец. В спектакле нет того, кто «входит». На сцене с открытием занавеса все действующие лица, по парам: Мать-Отец, журналист-проститутка, мальчик-солд...