Бьётся в тесной печурке огонь...

13 октября 1899 года родился Алексей Александрович Сурков

В 1920-х годах его сразу же вселяют в когорту пролетарских писателей. В отличие от не переросшего, по политическим соображениям, из «крестьянских» в «пролетарские» Шолохова. В будущем единственного нобелиата из всей дружной братии соцреалистов.

Основа сюжетов — армия, армейский быт, предназначение солдата.

Простые и очень точные стихи А.Суркова рассчитаны на «крепость присяги и тяжесть ружья». Главные герои: «заставская братва». Деревенские, пейзажно-пейзанские сюжеты — редкость. В его текстах, вокруг, повсюду — или предзнаменование войны. Либо же сама война, предметная и обыденная. Без романтики: «…боем кончается день, начатый криком тревоги».

В 1939-м, в Финскую, Сурков — зрелый фронтовой газетчик-«бродяга». С 1941-го и до Победы — мстительно беспощадный, не прощающий врага летописец: «Мёртвый старик в лопухах под забором, трупик ребёнка придавлен доской…».

«Его военный пейзаж суров, скуп и полынно горек. Это не живопись, скорее словесная графика, а временами почти плакат» (А.Турков):

На эпоху нам пенять негоже —

С отрочества жили на юру,

Гладили винтовочное ложе,

Жгли в окопах крепкую махру.

Привыкали к резким граням стали,

Смерть носили в нарезном стволе,

Босые, голодные, мечтали

О всеобщем счастье на земле.

В печать, на публику шло, как правило, краснознамённое творчество. Покрытое бронёй, сталью, железным шагом: «Наливается голос звоном»; «Мы у республики нашей лучшие из сыновей»; «Мир лежит перед нами, мы — хозяева в нём»; «…в стаи сбивают своих волчат недобитые волки эсэс».

Ночью же, в блокнот — сокровенное, ахматовское, недоговорённое: «…стынут пальцы. Воздух кашлем душит глотку. Тень. Шаги». В стальную линию под заглавием «Да здравствует война!» вплетаются зёрна дивизионизма, оживляя сухие свинцовые мазки незримой, неяркой импрессией живой природы: «Муравей на синей тычинке цветка», «Прилипший к рукаву подорожник». Или: «…рядом с автоматом, на стене, безмолвная уснула мандолина».

Тяготение к песенности, описательности, эмоциональности соседствует с лаконизмом, отрывистостью и мощной внутренней энергетикой. Что пошло от старонадёжных давних его учителей — Некрасова, а также, бесспорно, Д.Бедного, стоявшего у истоков советской массовой песни. К середине 1930-х годов Сурков добивается таких несомненных удач, как «Конармейская песня», «Терская походная», «Поволжанка».

В связи с этим интересна история создания знаменитой «Землянки».

Стихи Сурков посвятил и послал своей жене Софье Кревс. Как впрочем, посвящал только ей одной всю свою любовную лирику. Однолюб. Хотя женщины вокруг него кружили стаями. Но это к слову…

Через некоторое время он случайно наткнулся на скорописные вирши в блокноте и отдал их композитору К.Листову, посетившему штабную редакцию газеты в поисках новых тем и сюжетов.

Через неделю Листов вернулся и наиграл нехитрую мелодию на стихи Суркова. Попросив гитару у местного фотографа.

Спел песню. Вновь ушёл.

«Ну-ка, ну-ка, дай блокнотик, Лёша», — сказал фотограф, подхватив инструмент и на память исполнив-смузицировав «В землянке» отдыхающим бойцам. И ещё раз. Хм, хорош мотивчик. Так и пошло…

Вскоре песню — ноты с текстом и аккордами — опубликовала «Комсомолка». Её тут же запела вся страна «от Севастополя до Ленинграда и Полярного»:

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

То, что до смерти всего «четыре шага» впоследствии наделало шуму в политверхах аргументом деморализации, разоружения и упадничества. Песню даже запрещали, укорачивали. Вымарывая из неё эти злополучные «шаги». Хотя уж куда короче — 2 куплета, 2 припева! Но коварные цензоры требовали и требовали отодвинуть смерть подальше от окопа.

Правда, к тому моменту мелодия неумолимо звучала везде и отовсюду: в самодеятельности, на концертах. Изо всех радиоточек. Поэтому изменить что-либо оказалось невозможно. Даже всесильной цензуре. Не сумевшей-таки выкинуть слов из песни.

*

…Прошло время. Пожелтели ярлыки. Позабылись обиды, обидные определения, фразы той эпохи. Раздававшиеся с диссидентских «застойных» кухонь в адрес А.Суркова: «гиена в сиропе», «партаппаратчик», «казённый поэт», «приближённый», «обличитель» (Пастернака), «подписант» (против Сахарова) и т.д.

Да, за свою преданность партии и стране Сурков заработал целую обойму, толстенную наградную колодку почётных званий и официальных должностей: депутат трёх Верховных советов; дважды лауреат, член Всемирного Совета Мира; рук. Союза писателей; член КПСС, большевик с 1918 года; Герой Соцтруда, орденоносец… Редактор, переводчик, преподаватель, подполковник СА наконец.

Не нам судить.

Осталась припорошенная орудийной пылью беспощадная война и её солдаты-герои: матрос, пристреливший смертельно раненого друга; связист, зубами зажавший перебитый провод. Сапёр, наведя мост, взглянувший в небо, где «текли облака, — может быть, от родного колхоза». Разведчик, воскресший после расстрела. Пацан, распахнувший баян на бруствере окопа, под нескончаемой свинчаткой пуль.

Осталось исполосанное прожекторами небо. Оплавленные стволы вражеских танков; наступающие полки русских — советских солдат в раздутых боем плащ-палатках:

И пехотинцы в грохоте орудий

Идут, не опуская головы.

Запомни их, товарищ! — Эти люди

Фашистов отогнали от Москвы.

Осталась знакомая каждому десятилетняя девчушка — с выбивающимися из-под шапки красными бантами. Выбегающая поутру за палисадник, по листопаду, в сестриных сапожках на босу ногу. Нетерпеливо переминаясь, поджидающая почтальона: «Дядя, а от папы нету?»

Стали в августе ночи длинны, темны,

Осень в стёкла стучит дождём.

Дочка шепчет: «Мама, дойдём до войны

И его домой приведём».

Осталась в памяти «Атлантида» детства А.Суркова — деревня Середнево Ярославской губернии, — потонувшая в волнах Рыбинского водохранилища: «Мир детства моего на дне морском исчез…». С некрасовским «погибающим за великое дело любви» крестьянством. С питерским отрочеством, похожим на «чёрную стоячую воду».

Осталась настоящая, славная жизнь достойного писателя и гражданина. Большого профессионала. Весёлого, крепкого, изобретательного, ответственного, мудрого. Накоротке знавшего и общавшегося с Горьким, Багрицким. Всегда находящегося в центре внимания. В центре искони непростого литературного круга подчёркнуто скрытых амбиций, антипатий и симпатий: просили издать — издавал; просили помочь — помогал, «пробивал», звонил.

Осталась неизгладимая вечная память о человеке, всеми фибрами души мечтавшем о народном счастье и только счастье. Пусть и коммунистическом, неважно. Такое было время. Такие оно ставило задачи.