Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Друг антологий: новое о Мандельштаме

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1210
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Друг антологий

Юлии Подлубновой, amicalement

“Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг”, — это слово Мандельштама об итальянском языке — откровенная цитата из “Городка” Пушкина о Вольтере: “Эраты нежный друг, / Арьоста, Тасса внук”. Последний пример В. Брюсов приводил как синерезу, вместо Ариоста в своих лекциях 1918 г. о русской метрике и ритмике (Брюсов, 1919, с. 25), но с ошибкой “Арьоста, Тасса друг” — что сразу обессмысливает высказывание Пушкина. Строго говоря, синерезы здесь нет, “Арьост” — нормальное итальянское произношение, а “Ариост” — русифицированное, что могло, конечно, раздражать того, кто изучает итальянский язык и знает, как что Брюсов спешит присвоить своему пониманию законы чужого наречия. 

Мы бы не заметили ошибки Брюсова, сочтя ее просто одним из обстоятельств трудной в том числе для издателей послереволюционной эпохи, если бы не два обстоятельства. Первое из них — соседняя цитата на той же странице учебника Брюсова, иллюстрирующая то же самое звуковое явление: “Ты, клоун изгрызенный червем”, помеченное как слова Гумилева; хотя на самом деле строка принадлежит переводу Гумилева из Теофиля Готье. Это стихотворение, “Костры и могилы” (Bûchers et tombeaux), в котором Готье противопоставляет языческое экстатическое пламя погребальных костров и христианскую погребальную бледность, вполне возможно, повлияло на другие строки Мандельштама об Ариосто и Тассо: так, загадочные “чудовища с лазурным мозгом” могут быть продолжением мысли Готье и Гумилева:

Чудовище под тканью тела (в оригинале — под блистательной плотью, sous la chair splendide)

Скрывало страшный образ свой, (в оригинале — неведомый фантом, иначе говоря, ужасающе уродливый образ, fantôme inconnu)

И взоры девушки несмелой

Так властно влёк эфеб нагой.

Таким образом, языческая смерть, скрывая свою неприглядность как мнимость, фантомность, выходит на поверхность блеском — и как раз такого блеска рассказов о фантомных любовных историях Мандельштам искал у Тассо и Ариосто. 

Второе обстоятельство, прямо соотносящееся и с Тассо и Ариосто, и с экстатическим пламенем, находится в мемуарах Н.Я. Мандельштам. Вдова поэта рассказывает, как в 1922 г. “два молодых человека”, начинающие частные издатели, заказали О.Э. Мандельштаму антологию русской поэзии от символистов до сегодняшнего дня: 

Антология открывалась Коневским и Добролюбовым, а кончалась Борисом Лапиным. О. М., как обычно, искал у поэтов удач: у Добролюбова «Говорящих орлов», у Бальмонта «Песню араба, чье имя ничто», у Комаровского «На площадях одно лишь слово — даки», у Бородаевского — «Стрижей», у Лозины-Лозинского — «Шахматистов». (...) Загвоздкой был Брюсов. Он не подбирался, а обойтись без него было невозможно. В те годы он казался гораздо крупнее, чем сейчас, — нам не хватало ломоносовской «далековатости», чтобы правильно оценить явление. Ведь на близком расстоянии масштабы всегда искажаются. Читая Брюсова, которого нужно было очень широко представить, О. М. выходил из себя: «Что это значит — „ты должен быть жарким, как пламя, ты должен быть острым, как меч"?» — раздраженно спрашивал он, а когда дело доходило до строк про Данте, которому подземное пламя обожгло щеки, О. М. бросался к издателям отказываться от работы. А они, как нарочно, приносили в карманах целые вороха брюсовских стихов. 

(Мандельштам, 1999, с. 285—286)

Неточное цитирование хрестоматийного стихотворения “Поэту” В. Брюсова показательно:

Ты должен быть гордым, как знамя;

Ты должен быть острым, как меч;

Как Данту, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь.

Жарким как пламя Брюсов от поэта быть не требует; наоборот, в следующей строке сказано: “Всего будь холодный свидетель”. Но Мандельштам, конечно, раздражен самим желанием без трудностей невредимо выйти из ада. Для него это не только обыденный взгляд на духовную жизнь, но и предательство языка; ведь “должно обжечь” — невозможное высказывание, такого будущего времени в русском языке существовать не может по смыслу, хотя и допустимо грамматически. Никогда же не известно, обожжет пламя или нет. 

Мандельштам возвращает смысл этому высказыванию, потому что пожелать и стать жарким как пламя можно. Но именно здесь он заходит в тупик: такое постоянное перевоплощение поэта оказывается соблазном, скандалом и невозможностью продолжать ответственную работу. 

И вот, в стихотворении о специфике речевого соблазна, где встречаются те же Тассо и Ариосто, “Не искушай чужих наречий”, мы находим цитаты как раз из всех стихов, отобранных Мандельштамом для антологии как лучшие. Пяти строфам стихотворения соответствуют пять названных Н.Я. Мандельштам лирических произведений. 

Во всех стихотворениях, при разнообразии тем, общий сюжет един: столкновение привычного цивилизованного языка с диким варварским языком, параллельное развертывание двух совершенно по-разному устроенных речей, так что следование только одной из них оказывается невозможным и гибельным. 

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть:

Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.

Со стеклом сравнивает Данте (Ад, 32, 24) замерзшую воду в озере для предателей, что сразу замыкает эти строки с финалом стихотворения, “...для изменнических губ”. Здесь повествователь пытается еще “стекло зубами укусить”, учить иностранные языки, которые требуют отработки дикции “зубами”; но это не удается, сказанное слово уже оказывается предательством, как это было и у раннего Мандельштама (“Образ твой, мучительный и зыбкий…”). 

Теперь понятно, почему Мандельштама так раздражало адское пламя у Брюсова, хотя оно возникло из известного анекдота о Данте, чью смуглость обыватели объясняли именно этим адским опытом: нельзя присвоить себе пламя, не оказавшись во льду предательства. В стихотворении Лозина-Лозинского шахматисты “всех толков, наций, рас” как раз ведут обывательские споры, и множественность наречий не мешает им быть банальными в своих суждениях; им противопоставляется испанец-фокусник, своеобразный трикстер, который молчит, только мучительно показывает фокусы и признается лирическому повествователю: “Зато свободен я” — вероятно, только он может выйти из ада. 

О, как мучительно дается чужого клекота полет — 

За беззаконные восторги лихая плата стережет.

В стихотворении Добролюбова “орлы говорящие” — это чудесные животные из видения Иезикииля, которые вдохновляют лирического повествователя призвать лесных духов (лембоев) и всю дикую природу поклониться Богу-Отцу: пророк становится миссионером среди дикой звериной природы. Тем самым “лихая плата”, возвращение к звериной природе (“темная звериная душа” у раннего Мандельштама), оказывается необходимым для того, кто не может вознестись как Саваоф над орлами говорящими. 

Ведь умирающее тело и мыслящий бессмертный рот

В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет.

В стихотворении Комаровского чужое имя, которое не спасет, вполне названо: это “даки”, военная опасность, которая могла бы именоваться  “разлукой” в традиции сентиментального прощания. “И только вчуже сердце клокотало” — говорит герой стихотворения Комаровского; римлянин, до этого лишь мечтавший о битве. Таким образом, речь идет не только о разлуке с языком, но и о неизбежности погружения в чуждую дикость, потому что повествование уже стало развертываться там — и образ мыслящего рта, звука на передовой, наподобие солдата на передовой, здесь более чем уместен. 

Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,

Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?

В этой строфе напрямую переложен сюжет стихотворения Бальмонта. Поэт, домчавшись “на бледную сушу” разбивается как пена на пустынном берегу (отсюда один шаг до образа выброшенной на берег медузы); при этом его одинокое пение завораживает, когда его передает прекрасная дева, “И взгляд мой унес отраженье блистающих глаз”. Тогда понятно, что Мандельштам рассматривает любовные истории Ариосто и Тассо как уникальные рассказы, и постичь эту любовь — значит, мысленно ринуться в эту пучину одичавшего повествования рыбой зрения. 

И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб,

Получишь уксусную губку ты для изменнических губ.

Здесь уместен сюжет стихотворения Бородаевского: стрижи отождествляются со стрелами, “душа все стрелы приняла”, и одновременно их вещая спираль говорит о скором конце. Ведь “черствый ропот” старика, как невнятица, знаменует суд над поэтом, который любовался закатом, в то время как закат отбросил “пурпурную шаль”. Учитывая, что стихотворение Бородаевского — вариация стихотворения А.Фета “Ласточки” (1884), где как раз эта птица названа “стрельчатой”, а Фет сравнивает движение ласточек над водой со своим стремлением приобщиться инобытию уже при жизни, то параллель ласточек, чуть касающихся воды, и уксусной губки, коснувшейся пересохших уст, становится просто ужасающей. 

Итак, Мандельштам, неудачливо, но со всей невероятной глубиной душевных усилий, составлявший антологию, перенял эту общую тему всех пяти стихотворений, параллельное развертывание обыденной речи и пророческой невнятицы, голоса толпы и голоса моря. Мандельштам делает из опыта вывод, что он не сможет овладеть речью толпы, речью, утверждавшейся как нормативная советской культурой. Мученичеством является уже сказанное слово на невнятном языке, которое символисты могли описывать как некоторый внешний для них сюжет, — а для Мандельштама это стало частью внутреннего опыта. 

Мы смеем предположить, что ошибка Брюсова запомнилась Мандельштаму как именно обессмысливание пушкинского прямого смысла, при незаконной попытке присвоить себе будущий опыт Данте или других поэтов в стихотворении “Поэту”. У Мандельштама, поправившего Брюсова, язык, дружащий со всеми поэтами, и породил “звуков стактнутых… двойчатки”: двустишия, вдохновленные стихами антологии, которые и говорят о страхе “раскрыть… двустворчатый жемчуг” собственного слова. 

Стихи

 

Александр Добролюбов

Бог-отец

Видение Иезекииля Adagio maestoso  

Рафаэль 

 

Подо Мною орлы, орлы говорящие. 

Подо Мною раменья, прогалины, засеки... 

Разбегаются звери рыкучие, рыскучие, 

Разбегаются в норы темные, подземельные. 

Подо Мною орлы, орлы говорящие. 

Гой, лембои лесные, полночные! 

Выходите пред лицо Великого Господа, 

Выходите, поклонитесь Царю Вашему Богу! 

Подо Мною орлы, орлы говорящие. 

 

Константин Бальмонт

Песня араба

 

Есть странная песня араба, чье имя — ничто.

Мне сладко, что этот поэт меж людей неизвестен.

Не каждый из нас так правдив, и спокоен, и честен,

Нам хочется жить — ну хоть тысячу лет, ну хоть сто.

 

А он, сладкозвучный, одну только песню пропел

И, выразив тайно свою одинокую душу,

Как вал океана, домчался на бледную сушу —

И умер, как пена, в иной удаляясь предел.

 

Он пел: «Я любил красоту. А любила ль она,

О том никогда я не знал, никогда не узнаю.

За первою встречей к иному умчался я краю,—

Так небо хотело, и так повелела луна.

 

Прекрасная дева на лютне играла, как дух,

Прекрасная дева смотрела глазами газели.

Ни слова друг другу мы с нею сказать не успели,

Но слышало сердце, как был зачарован мой слух.

 

И взгляд мой унес отраженье блистающих глаз.

Я прожил пять лет близ мечетей Валата-Могита,

Но сердцем владычица дум не была позабыта.

И волей созвездий второй мы увиделись раз.

 

Я встретил другую. Я должен спросить был тогда,

Она ли вот эта. Все ж сердце ее разглядело.

И счастлив я был бы, когда бы она захотела,

Но, слова не молвив, она отошла навсегда.

 

Мне не в чем ее упрекнуть. Мы не встретимся вновь.

Но мне никогда обещанья она не давала.

Она не лгала мне. Так разве же это так мало?

Я счастлив. Я счастлив. Я знал, что такое любовь!» 

 

Василий Комаровский

Toga virilis

 

На площадях одно лишь слово – «Даки».

Сам Цезарь – вождь. Заброшены венки.

Среди дворов – военные рожки,

Сияет мед и ластятся собаки.

 

Я грежу наяву: идут рубаки

И по колена тина и пески;

Горят костры на берегу реки,

Мы переходим брод в вечернем мраке!

 

Но надо ждать. Еще Домициан

Вершит свой суд над горстью христиан,

Бунтующих народные кварталы.

 

Я никогда не пробовал меча,

Нетерпеливый, – чуял зуд плеча,

И только вчуже сердце клокотало.

                               1911

Валериан Бородаевский

Вкруг колокольни обомшелой,

Где воздух так безгрешно тих,

Летают траурные стрелы

Стрижей пронзительных и злых.

  

Над кровью томного заката

Склоненных ив печаль светла.

И новых стрел душе не надо:

Душа все стрелы приняла.

  

Стрижи ватагою победной

Дочертят вещую спираль;

И, догорая, запад бледный

Отбросит пурпурную шаль.

  

И будут ив бездумны речи,

Как черствый ропот старика,

Когда одна стучит далече

Его дорожная клюка.

 

Алексей Лозина-Лозинский

В кафэ Hiddigeigei всегда ужасно много

Маэстро маленьких всех толков, наций, рас…

Там хвалят футуризм и Гёте судят строго,

Играют в шахматы и пьют абсент, как квас.

 

Потом я стал скучать на этих шумных сходках…

Искусство! Истина! Как эти фразы злят!

А наши, русские в своих косоворотках,

О революции всё время говорят…

 

Но подружился я с одним испанцем старым.

Он фокусником был. Я раз ему сказал:

«Ваш хлеб, дон-Мигуэль, дается вам не даром»…

«Зато свободен я», – старик мне отвечал.

 

Брюсов В.Я. Частная метрика и ритмика русского языка. М.: Альциона, 1919. 128 с. 

Мандельштам Н. Я. Воспоминания / подгот. текста Ю. Л. Фрейдина ; примеч. А. А. Морозова. - М. : Согласие, 1999., [Кн.1] / предисл. Н. В. Панченко - [6], XX, 552 c.

 

Комментарии

«Я пью за военные астры..»
Три года подряд (здесь, здесь (тогда записал: «...сферическими артиллерийскими цветами..») и здесь), - нет, ну – три года подряд! – три раза бросался записывать вспыхнувшие на небе соображен...
"...меня только равный убьёт". Простой и ясный Мандельштам
Строчки: «..Потому что не волк я по крови своей И меня только равный убьет». (О.Э.Мандельштам, «За гремучую доблесть грядущих веков..»), - завели сегодня в бедной моей голове мандельштамовский органчи...
Ангел Мери
«Я скажу тебе с последней Прямотой: Все лишь бредни — шерри-бренди, — Ангел мой. /.../ Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли — Все равно; Ангел Мэри, пей коктейли, Дуй вино.» Знаменитое, мандельштамовское....
Звезда и жертва
Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма. За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима. Чтобы в ней к Рождеству отр...
«Лань чувствует»
Трудность для читателя поздних мандельштамовских стихов вызвана, на мой взгляд, только одним обстоятельством – непривычной точкой, из которой говорит поэт. Эта непривычность точки отсчета в произведе...
Голубая эмаль и синие листья
О. Мандельштам приветствовал стихотворение Гумилева "На далекой звезде Венере" (1921), как оказалось, приветствуя прощально. В этом приветствии -- не только восхищение, но и продолжение разговора, нач...
«Шерри-бренди». За что я люблю Мандельштама
1. «Шерри-бренди»  Ого!. Вторую ночь – сдаюсь: ну, последний раз. Принимаю от бессонницы. И – ого.. В тяжёленькой, пузатой рюмке – если опустить в неё морду и слегка втянуть в чувствилище дух, в...
«Образ аэропорта Кольцово» в творчестве О.Э.Мандельштама
Не надо пугаться. Заголовок - это, разумеется, шутка. Просто я давно, страшно давно, в какой-то далекой, дикой молодости прочитала стихотворение: «Я около Кольцова, Как сокол закольцован ...» Сейча...
«Орлы», Мандельштам и Растаман
Первые же аккорды «Отеля Калифорния» заставляют завороженно замереть добрую половину золотого миллиарда, которая потом воспроизводимо не отмирает все следующие шесть минут. «Отель» манит, волнует и ун...
Разговор о Мандельштаме
Советский народ, не имея туалетной бумаги, удивлялся всему... Революция научила нас щедро разбрасываться тем, что нам не принадлежит. Нормально – беречь хотя бы то, что не твое, но бережливость – «бур...