Гомеровский простор

Герой литературного произведения в наши дни вытеснен из психологии читателя -- он не может в нее, при всем умении автора, вписаться. Персонаж оставлен (в соответствии с духом эпохи) жить своей жизнью, которую автор наблюдает, в силу разных причин, лишь поверхностно, сюжетно, не делая из событий глубоких, основанных на какой-либо идее, выводов. Причина -- отсутствие самих идей, как в обществе, так и внутри человека.

В классических произведениях осталось нечто загадочное, «вечное», что как-то особенно воспринимается подсознанием современного читателя, классика еще впускает в себя остаточное понимание, вынесенное поколениями из 20 века... Из него в новое тысячелетие переместились ужасные лица, воплощающие в себя Преступление и Насилие во всех его уровнях и формах.

Хотя остатки Большого Духа, которым обладали художники прежних времен, еще живы, они похожи на далекие затихающие голоса.

Души людей стали разъединяться на рубеже 19-20 столетий, хотя некоторые художники успели войти в классическую традицию, как пассажир вскакивает в последний вагон уходящего поезда.

Но большинство признанных и даже великих, как, к примеру, Андрей Платонов, уже полвека тому назад брели своим «одиноким» путем...

Слово оторвалось от предания, от всего, что с ним связано, разорвалась оболочка магичности, защищавшая его -- так слетают пушинки с одуванчика. Ожидая от литературы чего-то неведомого, Джойс искал потерянную душу человека, однако нашел в «Улиссе» лишь «духовную» мумию. Но вначале у него был «Портрет художника в юности» — угасание реализма, терпкая, до головокружения, плесень «старой» жизни. В ее запахах и темных мрачных картинках запечатлелось последнее усилие реалиста.

Литература — существо ранимое, ей необходимо прятаться в глубину десятилетий, там она находит себе защиту. Потом она снова показывается. В тот же облике, но как бы уже совсем другая.

Во все времена много всего пишется. Кто-то, неотделимый от настроений века, вкладывает в руку нового молодого писателя мастерство и умение. Современный писатель — творец общепонимаемых смыслов, для него любая эпоха просто материал. А хочестся прочесть современный свежеиспеченный новый "Чевенгур", новую "Войну и мир", новую "Как закалялась сталь"... Герои реальные, которые живут, сражаются за правду и порой побеждают, никуда не делись. О них пишут статьи, снимают видеоролики. Полностью присвоенные СМИ, выдающиеся образы до литературы не доходят... Образы поверхностных информационных сюжетов не могут сразу обрасти живой литературной плотью, ведь Павка Корчагин вышел сверхживым не сам по себе, его породила великая идея справедливости... О нем не писали газеты, Павка сразу обрел плоть и кровь на страницах удивительного романа Н. Островского. Автор нового века, считающий себя «серьезным», не гоняющимся ни за славой, ни за деньгами, проснувшись однажды, вдруг ощущает себя чем-то вроде одинокого кафкианского чудовища (у Грегора Замзы было хоть какое-то признание со стороны родственников, он наблюдал их отвращение к себе)… Куда двигаться «писателю»-мутанту, если даже слово такое -- "писатель"! -- исчезает из культурного обихода, особенно в провинции? «Ты, брат, никому не нужен со своей писаниной!..» Однако, набравшись мужества, я, литературное насекомое продолжаю медленно ползать по своим «потолкам», собирая факты размытой действительности. Пишущее «насекомое» не затаптывают лишь по старой привычке брезгливости.

Эпоха заставляет всех переделываться. Сегодня уже нет времени и возможности смотреть на жизнь через стеклышки чеховского пенсне, все реже звучат фразы классиков. А ведь всего несколько десятков лет назад письменное слово конкурировало с радио и телевизором. Традиционный «старый» писатель пока еще не превратился в синтетического урода, ему нужна художественная правда, существующая теперь уже как бы сама по себе, отдельно от всех видов искусств. На старую литературу он смотрит так же, как Грегор Замза смотрел на свою прошлую жизнь. Новое с каждым днем становится все новее — вереницы сериалов, бытовые и производственные ситуации, обстановка в обществе, моральный климат в быту и трудовом коллективе, (если он еще по смыслу и значению своему еще остается коллективом) эмоции общения превратились в многоликого коллективного Шекспира.

Ситуации начавшегося века мощны, громки, они влезают в душу, без чернил и бумаги.

«Грамотный» человек, насмотревшись новостей и рекламы, начинает думать, что специалисты знают все на свете. Сериалы — духовное зеркало общества: «мыльные», документальные, исторические. В книгах психологических тайн тоже нет, их заменили сюжетные перипетии, новое «технологическое» будущее готовит много других сюрпризов.

Приватизация литературы началась еще в девятнадцатом веке с появлением синематографа, когда потребовалось сырье для сценариев. Синематограф отщипнул от литературного пирога самую поджаристую корочку, а затем и весь пирог подъел. Не насытившись, синематограф потребовал душу зрителя, теперь он не только сам показывает, но и толкует в сюжетах жизнь. Жадный многоречивый кадр, стремится вместить в себя всё.

Что же остается сегодняшним литераторам, не без основания считающими себя «серьёзными»? Встать за соху или тачать сапоги за печкой, (что мы, в основном, и делаем, но не из принципа, как Толстой, а чтобы прокормиться). Живем, работаем в газетах или еще где-то, но в подсознании еще что-то тлеет, вскипает волнением, и все оставшиеся силы мы, пишущие о душе, тратим на то, что запечатлеть это нечто ускользающее. И превращаемся в седых эрудированных мальчиков. Древний человек водил прутиком по песку, затем набегавшая волна смывала рисунок… Разве современный автор очень уж далеко ушел от него в принципе увековечивания своих мыслей?

«Непротивление» словам и образам, которых в действительности нет, современное настроение духа настигает меня «здесь и сейчас». Кажется, действительность сама не прочь стать виртуальной, иначе бы она не создала эту ситуацию, приблизив к сознанию людей «параллельные миры», выставляя на телеэкран «тему тем» -- убийство, величие и гордость Каина, ницшеанское уничтожение лишних и слабых. Настоящую ненависть во все времена вызывает не искусство, а подлость во всех ее проявлениях. И нужно собрать все свое личное (а в глубине души оно всегда «общественное») мужество, чтобы быть к этому если не «равнодушным», то «привычным». Политика пытается оседлать монстра «повторного факта», и чудовище это, подобно Сфинксу, мчится на металлических крыльях в глубины непрояснённых смыслов.

Настроения прошлых лет грузом виснут на кончике пера, и словно бы шепчут: «Это нужно! Покажи это именно т а к !»

Я не в силах уловить эмоции сегодняшнего времени. Они слабы, их трудно понять. Будь ты хоть императором — дневник твоих личных переживаний сейчас мало кого интересует. На полках библиотек тысячи книг, написанных «на полном серьёзе», они не хотят превращаться в кирпичи для постройки еще одной хитроумной башни.

Возникает желание начать все сначала, ощущается скрытая тяга к словесности гомеровского простора, где острова, моря, корабли, приморские города, населенные благородными и мужественными людьми.