Любовь и пончики

Когда мама и отчим Изя  

решили эмигрировать,

они отправили меня в Москву,

чтобы я увидел отца в последний раз.

Бабушка испекла ведро пончиков с сахарной пудрой.

Меня отвели на Кишиневский вокзал, 

сдали проводнику.

Проводник поселил меня в сортире 

и запер на ключ.

Отчим Изя экономил:

меня везли зайцем. 

— Если найдут, скажешь, ты мой сын, -

сообщил проводник.

Было непонятно, почему дети проводников 

живут в сортирах. 

Ночью с поезда сняли контрабандиста.

Проводник выпустил меня: освободилась полка.

Две девушки-соседки.

Облака феромонов, все дела.

Хотелось ужинать и тр....ться.

Я пошел в свой сортир за ведром пончиков.

Пончики должны были стать моим билетом

в половую жизнь. Настоящие,

с позволения сказать, еврейские пончики

от настоящей бабушки из местечка.

О, в то время знали цену пончикам!

В то время девушки легко одевались,

легко расставались с девственностью,

легко лишали ее других.

Треть старшеклассниц нашей школы

была беременна без всякой выпечки,

можно сказать, на ровном месте,

от свежего воздуха, от чернозема,

от безысходности.

Я нес ведро пончиков,

дрожа от предвкушения.

Дальнейшие события

настолько ужасны,

что не поддаются описанию.

Надо же было,

чтобы именно эти пончики,

именно в этот раз,

не удались моей бабушке!

Они вязли на зубах,

растягивались в бесформенную массу,

ими можно было швырять в стену, 

как игрушкой "Лизун", 

если кто помнит такие игрушки.

Из этих пончиков можно было смастерить

детские прыгунки.

Я расстроился, потерял лицо

вместо девственности.

Вот тогда я и понял:

Казановы из меня не выйдет.

Вырос, стал семьянином.

В общем-то неплохо, лично я доволен.

Иногда по ночам снятся пончики.

Просыпаюсь, иду курить на кухню.