С тех пор, как стал я нелитературный,
обычный человек,
с меня сошел налет культурный,
как жидкий снег.

И если скажут: "Вот у Аронзона..."
Я более не помню Аронзона.
"Есть у Айги..." Я позабыл Айги.

Иногда я не понимаю -
зачем мне поэзия? Зачем мне поэты?
У меня вот на полке лежит Плутарх.
Я не читал Плутарха,
а тут какая-то поэзия.

И другого всякого не читал.
Синклера Льюиса, например.
Другие-то все читали.

Ответил на вопрос:

"Почему все одноклассники Пушкина писали стихи — хорошие, плохие, но в рифму — а сейчас поэтов мало; это дар или навык, который больше не преподают?"

Это не так: был у Пушкина
одноклассник по имени Вася Гомер. Он

Странно брести сквозь морок лесной.

Камня не видит цветок.

Каждый валун окружен тишиной,

Каждый куст одинок.

* * *

Вчера мне нанес визит папа и ушёл в моих ботинках. Я ничего не заметил и вечером, отправляясь на день рождения к другу, одел папины ботинки и проходил в них остаток дня. Удивлялся, что в них попадает вода. 

Опять мы вернулись. Опять мы увидели

новый подъезд, цветочную кадку.

Белая муха пляшет вприсядку.

Клумба, скамейка, местные жители.

Поэты собрались на станции, курили, хвастались алкоголем: у Петра Солондза был самогон, настоенный на фильдеперсовых чулках. Было душно, тексты потели. Тропинка, как мудреное стихотворение, уводила глубоко в чащу. "Ну, пойдем, пойдем,"- предложил Главный Гуру, степенный человек в желтой рясе. Ну, пошли. Брели потихоньку, стараясь не привлечь внимание велоцирапторов. Нашли поляну, притащили бревно. "Кажется, мы на нем уже сидели", - сказал Петр. "Сидели," - подтвердил гуру. Быстро выяснилось, что это не бревно, а хвост зауропода, околевшего во время предыдущего семинара. "Сначала едим, потом читаем? - спросил Петр, - Или наоборот?" Все хотели есть, разделились по гендерному признаку: девушки делали бутерброды, мальчики разливали вино и фильдеперсовую настойку.

На днях я прогуливался в полном одиночестве по станции метро "Кропоткинская" и довольно громко насвистывал Моцарта, пугая людей. Приехали друзья, мы вышли на поверхность, спрятались за памятником и покурили, окруженные голубиными грядками. Вечером, в кафе за соседним с нами столиком сидели Иртеньев и Гафт. Они обсуждали стихи (Гафт захрапел над книгой, протянутой Иртеньевым). Мы тоже говорили о поэзии. Но наши столики стеснялись познакомиться. В воздухе висело ощущение общей глупости, хотя я подозревал, что она исходит от меня. Возвращаясь, я увидел посреди дороги серый носок.

Мне часто приходиться ссылаться на этот текст, который как бы подытоживает все мои размышления на тему современной литературной тусовки, предлагая модель ее описания в форме настольной игры. При этом в Сети текст найти практически невозможно, а моей книги, в которой он опубликован, в Москве пока нет. Поэтому я решил разместить его здесь. Теперь у правил игры будет постоянный адрес.

Сама идея того, что такая игра возможна, была вскользь высказана Еленой Горшковой. Я осуществил предварительную реализацию правил, которые вы можете прочитать ниже. В игру на самом деле можно играть. Для этого нужно напечатать двухсторонние карты. С одной стороны карточки должна быть"рубашка", а с другой - свойство. Если вы играли в известный настольный хит "Эволюция", то правила "Литпроцесса" вам будут интуитивно понятны.  Если кто-то готов спонсировать печать карт, я готов его проконсультировать, а игрокам - помочь овладеть правилами. Естественно для игры нужно было бы провести балансировку карт, совершив определенное количество пробных игр. 

Три всемогущих персонажа - Хоттабыч, Воланд и Незнайка - демонстрируют множество сходных черт. Сравнение Хоттабыча с Воландом проводила уже Мариэтта Чудакова в статье «Воланд и старик Хоттабыч». К этому тандему логично присовокупить Незнайку.

Когда Юрка был маленький, зима приходила не на три месяца, а лет на сто. При виде первого же снега, он цепенел, внутри у него все сжималось - он знал: надо сосредоточиться, чтобы пережить следующий век. Много, много предстоит лишений. На лице его появлялось взрослое, суровое выражение. Он шел, потупив глаза, старался не расслабляться.

Однажды Юрка брел вдоль парка домой. Ветер обжигал лицо, а навстречу попадались бабушки с похожими на них самих маленькими собачками. Собачки были в разноцветных комбинезонах. Юрка на всякий случай боялся собак. 

Когда-то давно – я уже толком не помню, когда это было – я жил в просторной комнате с пианино, в котором обитала обезьяна-людоед. Я никогда ее не видел, потому что она вылезала по ночам, когда я спал, и шла на охоту.

В соседней комнате был папин кабинет. Папа сидел там и слушал классическую музыку. Обычно я не трогал его, пусть себе живет как живет. Но в один прекрасный день я решил постучаться и посмотреть на него. Я набрался храбрости и заглянул внутрь. 

Витя был мертвым шахматистом. Однажды, когда он потянулся к пешке, чтобы передвинуть ее на одно поле, в глазах у него потемнело. Витя умер и только после этого завершил ход. Противник - рассеянный молодой человек в очках - ничего не заметил. Он повозил позицию, зевнул задачный мат и, расставшись с пятихаткой, ушел с бульвара с грустным видом.

Оглядевшись, Витя даже немного удивился, что после смерти ничего не изменилось. Ему тут нравилось. Казалось бы чего хорошего. Грязный пруд, попрошайки, сумасшедшие. Зато свое. Здесь Витя всю жизнь играл на ставку и был как дома.

Он собрал шахматы и побрел к магазинчику "Продукты". Хотелось выпить. Все-таки смерть - не каждый день такое случается.

Продавец был седой огромный армянин. Или грузин. Хотя, может быть, и нет: Витя не разбирался. Глядя, как Витя задумчиво рассматривает полки, грузин понимающе спросил: 

Когда Дима проснулся, по обе стороны от точки его пробуждения возникла весна и протянулась на тридцать два года в прошлое и будущее. Из этого прошлого Дима почему-то в первую очередь вспомнил невкусное ощущение сырой, сложно устроенной, слоистой половой тряпки, которую укусил еще в детском саду. Воспитательница была такая морщинистая, что ее лицо своей слоистостью само напоминало эту тряпку. Звали ее...Стефания Ивановна.

Вечером Стефания Ивановна принесла ему в кровать жвачку. Она всегда так делала. Жвачки были разного цвета - синие, зеленые, красные.

— Сегодня Димочка получит красненькую, - сказала Стефания Ивановна. - Вот она, вот она! Это красный цвет. Что бывает красного цвета?

— Помидор, - ответил Дима.

— А еще что?

— Два помидора. 

После того, как я поработал в галерее современного искусства и поучаствовал в Венецианской биеннале, я обнищал и решил стать обыкновенным продавцом. Как заядлый мизантроп я хотел продавать что-нибудь вредное для здоровья, например, яды или огнестрельное оружие. В конце концов я остановился на сигарах. На собеседовании я очень нервничал. Хозяин магазина сигар был армянин. Дело в том, что на прошлой работе у меня были тайный служебный роман с Нинкой, женой некоего армянина. После работы мы шли с ней до метро и целовались. Я подумал, а вдруг это тот самый армянин? Он сел напротив меня, посмотрел мне в глаза и спросил: 

(по заказу Геннадия Каневского, Марианны Гейде и Егора Мирного-Беззубенко)

В Рышканах была одна улица. Улица Ленина. Потом ее переименовали в Индепенденций. Я называл ее Индепи...енций.

Я бы снял продолжение "Твин Пикса"

о том, как в отеле "Great Northern"

проходит семинар молодых писателей.

Когда мама и отчим Изя  

решили эмигрировать,

они отправили меня в Москву,

чтобы я увидел отца в последний раз.

Говорят, дело табак.
Как убитый, стоит дом.
- Ну и суп с котом,
пойдем в кабак.

Однажды  нам позвонил Трюфель и сказал, что можно пойти на закрытый показ и там будет Ларс фон Триер. Не хотим ли мы встретиться с Ларсом фон Триером?

- Мы хотим встретиться с Ларсом фон Триером? - спросил я жену.

— Эти друзья твои... фигню они все пишут, понял?
- Пишут, - соглашаюсь я.
Это я с папой разговариваю.
- Погоди, а какие друзья?
- Ну эти, - сообщает папа. - Учитель этот твой... Показывал ты мне его.
- Костюков?

В детстве я тоже был карикатуристом.
Я издавал стенгазету.
Она изобличала школьные нравы.
В первом номере был рисунок толстой девочки,
плюющей по верблюду прямой наводкой.

Если бы я снимал кино,
там тоже был бы огромный скелет.
Но не левиафана.
Мой собственный скелет на берегу Яузы,
у прогнивших мостов, у каменных
шашлычных столов, похожих на алтари.

Поэт Караулов написал, что
хочет желтую феррари.
А поэт Александров написал, что
не хочет желтую феррари.
А также интереса со стороны чиновников
тоже не хочет.

Холодная картинка, серебро.
Ты с легким рюкзаком идешь сквозь воду
фотографировать умершую природу.
Старо.

На самом деле ты сидишь в квартире,
как мышка, заблудившаяся в сыре.
Не помнишь, почему
вся улица в дыму.