Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Неопределившиеся

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 161
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Читал Эриха Фромма. 

Он очень хорошо пишет о том, откуда в людях их беспокойство. Люди в процессе эволюции покинули животное состояние (дверь в безмятежный мир инстинктов закрылась за их спиной), но в некое новое возвышенное состояние, свободное от инстинктов, основанное исключительно на разуме и совести, они еще не вошли. И вот их дихотомически «лихорадит» посередине. 

Чтобы разрешить противоречие дихотомии, - пишет Фромм далее, - есть два пути: прогресс и регресс. Прогресс – путь вперед – означает сознательное усилие человека, направленное на то, чтобы «по-настоящему родиться». «Рождение» нового человека, как Фромм его понимает, не ограничивается биологическим рождением, но идет всю жизнь. Предлагается, что человек должен в течение жизни развивать в себе разум и совесть, - эти отличающие нас от животных «органы чувств» (про органы чувств – мое, А.М.), - и ими руководствоваться по мере своего «рождения» все больше.  

Это сложно и трудно, признает Фромм, инстинкты так сразу не сдадутся, но, рано или поздно человек, выбравший прогресс в качестве модели развития, победит в себе «животного» человека, и ему откроется некое новое состояние. И человек, достигнув этого нового качества, станет вполне счастлив. Фромм сожалеет, что многие люди умирают, «так и не родившись», но в то же время обозначает лучших в истории проповедников разума, добра и любви как вполне сложившихся представителей уже нового человеческого рода. 

Те же, кто выбирают регресс, по Фромму, обрекают себя на гарантированное несчастье. Они пытаются вернуться туда, куда человеку вход уже навеки закрыт – в безмятежное животное состояние, мир удовлетворения собственных потребностей. Регресс человека, стремящегося вернуться в животный мир, выражается, как он пишет, в двух основных формах поведения: подчинение кому-то и подчинение кого-то. 

Далее говорится, что условием психического здоровья каждой отдельной человеческой особи (и даже условием ее биологической жизни), является подключение человека к себе подобным (в виде общения и принятых форм взаимодействия). Не могущий подключиться к другим людям человек оказывается отверженным, сходит с ума и умирает.  

Подключение происходит, по мысли Фромма, неверно у человека, выбравшего для разрешения противоречия дихотомии регресс. Человек, стремящийся не вперед, но назад, не развивающий разум и совесть, но заботящийся лишь об удовлетворении собственных потребностей, объединится с другими людьми, подчиняя их или подчиняясь им. Но конечного удовлетворения от такого поведения человек не получит – дверь назад в животный мир для людей навеки заперта. Преодоленные в процессе эволюции инстинкты, потенциал наличия у человека совести и разума никогда не дадут регрессирующему человеку почувствовать себя цельным. Сладость власти или сладость подчинения станут для него наркотиком, требующимся во все больших дозах. Но искомая цельность личности так и не будет найдена. Рано или поздно наркотика перестанет хватать или он перестанет действовать, и человек сделается несчастным. 

Не то новый человек. 

Конечно, в начале, как уже говорилось, вставшему на путь прогресса будет не просто бороться с инстинктами, но в конце концов, достигнув некой критической массы в себе разума и совести, человек победит в себе животное, успокоится и почувствует радость.  

То есть (как это следует из рассуждения), он перевоплотится в некое новое высшее существо. Средством присоединения такого человека к другим людям на пути к подобному совершенству должна быть любовь – бескорыстная, дающая, жертвенная. Такая любовь ко всему, что есть вокруг, укрепит личность человека, оставит ее свободной, индивидуальной, но одновременно сделает цельной, присоединенной к другими людям (а значит, здоровой).      

Красиво написано. Все четко и ясно. 

Но это когда читаешь. 

А когда живешь… 

Базовая добродетель у Фромма - разум. С древнейших времен мы слышим: все плохо лишь потому, что неразумно. 

К разуму, конечно, есть вопросы. 

Например, Толстой превозносил разум, но при этом оставался до конца жизни противником промышленного прогресса (а у Фромма промышленный прогресс прямо связан с человеческим прогрессом, то есть разумом, и это логично). 

Чем больше Толстой верил в разум, в поиск истинной природы вещей, тем больше мучился, потому что последовательность применения разума (его как бы гипер-разум) вкупе с воображением заставляла его покидать пределы самой господствующей в XIX веке парадигмы разума – и вот ему приходилось ссориться с семьей, причинять боль и огорчения близким. В конце концов, как горько заключал Бердяев, Толстой напрямую способствовал грядущей трагедии и горю миллионов. Он вовсе не планировал достичь усиленным применением разума такого эффекта, а он получился... 

Может быть, это только к разуму Толстого есть вопросы?  

Фромм пишет, насколько выше человек животного. Он пишет, что животное не в силах увидеть за предметами объективной реальности истину и не заинтересовано искать ее. А человек, пишет Фромм, истину в реальности ищет и находит. И должен этот дар способности искать истину в себе развивать.  

Сосредоточимся на трех китах Фромма: истина есть, мы ищем ее разумом, и, тем временем, бескорыстно и жертвенно (модусом любви) подключаемся к людям (подключаемся, иначе сойдем с ума). В результате становимся счастливы. 

Но в этом «подключаемся», на мой взгляд, возникает главное препятствие. 

Фромм был философ, социолог и психоаналитик, - потому он замешал в рассуждениях необходимость человека подключиться к другим людям для выживания и необходимость человека разумом искать объективную истину. 

Смесь гетерогенная и опасная. 

Ползучая трагедия человечества, заключается в том, что подключиться к людям любовью долгосрочно не выходит. Чтобы "подключиться" к другим людям, ищущему истину человеку приходится жертвовать истиной. А значит, терять любовь к себе. Это беспокойно.  

Есть известное суждение, что и истины, возможно, никакой нет, - есть некие оболочки каналов восприятия информации (как операционные системы в компьютере), объединяющие наборы «напрограммированных» знаний в рамках систем принятых за аксиомы теорий и мировоззренческих позиций.  

Парадигмы.  

Что такое парадигмы? Я пишу, принимая за данность, что читатель знает, что такое понятие парадигмы, введенное Томасом Куном в 1960-е годы. Но я спрашиваю: где корни нашего парадигматически обусловленного мышления?    

Ответ я ищу в области лингвистики. 

Не будем ударяться в крайности. Например, лингвистический детерминизм утверждает, что язык формирует наше сознание, что структура данного языка формирует структуру канала, обрабатывающего восприятия. Не будем вдаваться и в поэтические крайности, с давних времен (в особенности с века романтической литературы) говорящие о том, что есть некое невыразимое словами «чувство», наподобие запаха, которое может передать только художественный текст, да и то не полностью, а лишь тень этого чувства sublime, и что потому язык неуклюжее и очень неэффективное средство для передачи подлинных мыслей и ощущений человека. Это иная крайность, указывающая на некую великую, светлую и невыразимую сущность человека.  

Допустим, однако, что «мысль» и породившее ее «восприятие» как-то связаны. Но как понять, как мы соединим эту внутреннюю нашу мысль (истину того, как мы чувствуем и понимаем мир) с речью – возможно ли выражение истины в речи или искажения неизбежны?  

Обычно саму проблему, - можем ли мы исказить в своем речевом послании истинную картину настоящего мира, формируют неверно. Дело в том, что для речи настоящего не существует. Мы не успеваем открыть рот, чтобы описать мир, как мир вокруг нас меняется. Ни один говорящий не говорит, на самом деле, о прошлом или настоящем, говорящий всегда говорит лишь о будущем (даже когда формально говорит о прошлом или настоящем). 

Почему так?  

Известный русский и советский психолог и лингвист, - ныне в Америке культовый авторитет в психолингвистике, - Лев Семенович Выготский в своей знаменитой работе «Мышление и речь» писал о том, что связь между мыслью и речью осуществляется через семантические значения. В этой мысли, собственно, ничего примечательного не было бы, если бы не то, что Выготский пишет дальше – а именно, что любое семантическое значение есть обобщение.  

Почему это так важно? 

Потому, что это означает следующее: слова, которые мы говорим – каждое из них – это не стрелы, которыми мы пришпиливаем к нашему видению мира те или иные понятия настоящего, не кирпичики, которыми мы строим свою картину мира, используя для этого обменивающиеся по курсу один к одному с реальными объектами лексемы, - каждое слово есть сеть, которую мы набрасываем на мир наугад в надежде, что в эту сеть попадется среди всего многообразия содержащихся в его обобщенной семантике значений нужный только нам уникальный смысл обобщенного в слове объекта.  

Человеческий язык, возможно, есть сформировавшийся у человека в процессе эволюции механизм его ориентации в пространстве, сканирования реальности, прибор формирования сценариев мира. Речью человек как бы постоянно «пробует» реальность, «ощупывает» ее, пытаясь определить в ней опасности, найти возможности, - а также для того, чтобы укрепить и расширить связи с прочими «ретрансляторами» своих речевых сигналов. Именно поэтому язык всегда направлен в будущее, именно поэтому же речь никогда не о настоящем, или прошлом, но всегда о будущем. Речь потому по природе своей не может «отразить» никакую реальность, или некую «истину», она может лишь сформировать нарратив, сценарий возможной реальности.  

От того нарративы всегда мифы, а не отражение «реальности настоящего»; от того же нарративы всегда по определению должны собираться в некие образования, которые пытаются «упаковать» будущее реальности в определенные видения. Эти образования и есть парадигмы.   

Если допустить, таким образом, что речь - просчитывание вариантов в окружающей среде, то она могла зародиться в человеке как некая способность прото-математического сканирования реальности, - наподобие ультразвука у летучих мышей и дельфинов. Интересно и понятно тогда, что речь у человека развилась в органах, существовавших до того сотни тысяч/миллионы лет для совсем других целей (дыхания, измельчения и поглощения пищи). Цели речи, однако, были, как ни странно, сходные с обонянием и вкусом, - еще одно чувство восприятие мира, получение сведений о мире, анализ, насыщение потенциалом мира, если угодно. Тогда объяснимо и синхронное и слитное развитие мозгового процессинга ручного труда и речи - ибо ручной труд есть всегда формирование будущего в комбинировании блоков настоящего. 

Гипотеза о языке как сканирующем реальность инструменте, развившимся у человека, наподобие того, как у хамелеона развилась способность принимать окрас окружающей среды, конечно, сразу же рождает массу интересных продолжений. 

Если язык – просчет реальности, тогда математика - это точный и "вычищенный" от коннотаций язык. В литературном творчестве, тогда, происходит процесс обратный: человек сканирует не мир, а себя как возможность. Но человек есть сам лишь язык, - и этот развившийся до гипертрофии орган восприятия реальности, в литературном творчестве постоянно сканирует сам себя. Язык приходит в трение с самим собой и от того становится не точным. Он ищет паузу, пустоту - чтобы отразить что-то иное - не себя. От того просодия, парадоксы, тройные смыслы, остранение, прочие приемы. От того последней строкой в «Гамлете» Шекспира: «The rest is silence». Самый главный смысл при переводе этой строки должен быть не в "в дальнейшем тишина", и не "покой есть тишина", а "все остальное - тишина". Вот это "все остальное" пытается выразить писатель, пытается выразить сам метаязык, когда ему приходится описывать самое себя.  

Но остановимся в рамках этой статьи лишь на самом унизительном для человеке следствии излагаемой гипотезы: если речь зародилась как инструмент сканирования реальности, человеческий разум тогда – скорее всего, вовсе никакая не «искра», а часть все того же  воспринимающего «органа». Вернее сказать, часть все того же механизма сканирования мира и анализа возможностей будущего, некий бэк-офис.    

Предположение о том, что язык – важный «орган чувств» человека, объясняет и болезненную социальность нашего биологического вида, - то, что человек плохо себя чувствует в изоляции от себе подобных. Без общения с другими людьми, он «слепнет», теряет ориентацию в мире. 

Это возвращает нас к Фромму и его посылке о стремлении людей к интеграции с себе подобными - любовью или подчинением/подавлением. Мы видим, что модус этого подсоединения, согласно описанной гипотезе, лежит вовсе не на векторе между животным или «высшим» сознанием, но лишь на линейной потребности человека увеличить свою безопасность. Человеку надо увеличить вокруг себя сеть «ретрансляторов», помогающих ему отразить «сигнал» своей речи от мира. При этом, если мы понимаем под любовью жертвенность, то эта жертвенность неизбежно прервет подсоединение. Эффективное же подсоединение к другим людям ничуть не способствует культивации человеком в себе стремления к истине (под которой в данном случае мы уже понимаем не некую «объективную», «настоящую» реальность, но осознание человеком себя в мире, его собственные уникальные восприятия мира и мысли). Если человек хочет получать хорошего качества отраженные от мира сигналы, он неизбежно должен коммуницировать с прочими людьми в рамках той или иной парадигмы, каждая из которых обеспечивает само функционирование сети «ретрансляторов», которая является «логикой» их совместной работы, формой канала восприятия информации.  

И. А. Ричардс писал, что в классической (литературной) трагедии сознание героя «оказывается одиноко, лишено поддержки, может рассчитывать только на себя», оно тестирует, скорее, свою «нормальность», чем какую бы то ни было идеологию, которой противопоставляет себя. Любой главный герой трагедии – будь то Гамлет, Антигона или князь Мышкин – оказываются выпадшими из общего нарратива, именно от того они представляются окружающим потерявшими связь с «реальностью».  

За тем, что Фромм называет «беспокойством» людей, таким образом, стоит вовсе не «зависание» между животным и гуманистическим началом, - беспокойство людей связано с тем, что они осознают тот факт, что парадигма, пытающаяся выдать себя за их самих, не является ими самими, не является отражением их внутренних мыслей и рождающих эти мысли восприятий. Люди, потому, никогда за всю свою жизнь не суть «они сами».  

Примечательно в этом смысле описание ада у Данте. В преддверии ада (еще не в самом аду) носятся души ignavi– то есть души тех, кто на земле не занял никакой позиции - ни добра, ни зла. В английском варианте они зовутся uncommitted – неопределившиеся. Вергилий, который сопровождает Данте в аду и служит ему гидом с особым презрением говорит о этих душах – даже с большим презрением и брезгливостью, чем в дальнейшем обо всех прочих грешниках в аду. Он буквально говорит Данте: «Пойдем мимо, не заговаривай с ними». Он имеет в виду то, что общаться с этими душами ниже их достоинства (с грешниками в аду, они с Данте, впрочем, находят много о чем поговорить). Но это «не заговаривай с ними» очень примечательно: души ignavi - вне речевых парадигм.  

Вот что, однако, пишет Робин Киркпатрик в книге Dante The Divine Comedy: «…становится очевидным, что все проклятые в (Дантевом) аду – даже такие очевидно энергичные и целеустремленные фигуры, как Фарината и Улисс – имеют некое родство с ignavi». Он имеет в виду то, что чувство неопределившегося, есть, возможно, основное человеческое качество. И кто не как Улисс воплощает лучше всего это противоречие между своим metis’ом, хитроумностью и целеустремленностью, и несчастиями, в которые хитроумие вовлекает его самого и окружающих? Разум человека, не есть ли это именно такое хитроумие Одиссея? Во всяком случае, первый круг ада, Лимбо, населен теми, кто пытались выстроить разумный мир – античными философами, поэтами и мыслителями.  

Это «чувство неопределившегося», ощущение того, что самая принципиальная, казалось бы, личная позиция человека, его "принципы", есть речевая парадигма, нарратив, не имеющие общности с ним самим, и которые определяют в нем то самое беспокойство, отмеченное Фроммом.   

Данте и Вергилий с большим удовольствием имеют дело с грешниками, демонами и самим люцифером, с ангелами и с самим Богом, но только не с самими собой – с ignavi.  

У Данте в «Божественной комедии» одно из основных размышлений – об ограничении (невозможности?) творить благо посредством разума. Данте, может быть, сам не до конца отдавал себе отчет в центральности этой темы его шедевра. Как пишет Робин Киркпатрик: «в раю герой все время вынужден переформулировать ход своих мыслей о Боге и Вечности, зная, что как бы не был упорен разум, реальность всегда подчинит его» (имеется в виду именно то, что разум всегда будет действовать в рамках парадигмы – в данном случае подразумевающейся под словом «реальность»). Перед лицом Бога, то есть концепта последней и высшей честности, Данте, как ни странно, вдруг ощущает себя ignavo и начинает в отчаянии бесконечно и безнадежно нащупывать определения Бога.   

В случае князя Мышкина или Гамлета, высший альтруизм, любовь к людям заставляют героев покинуть парадигму, и это приводит к деструкции их личности и гибели.  

У Шекспира в Гамлете есть довольно, на первый взгляд, непонятный фрагмент: Гамлет видит проходящие в Польшу по территории Дании войска Фортинбраса и узнает о том, что тот клочок земли, за который идут сражаться эти люди и за который многие из них погибнут, никчемен во всех смыслах, кроме одного – это дело чести. Но вместо того, чтобы осудить людей за безумие, он говорит:  

Rightly to be great 

Is not to stir without great argument, 

But greatly to find quarrel in a straw 

When honour’s at the stake.

 

Поистине великий и пальцем не пошевелит, коль нет великой речи, 

При этом ввяжется в великий бой из-за былинки,

Когда о чести речь. (Перевод мой – А.М.)    

Все производимые людьми действия бессмысленны без сопровождающего их нарратива. Нарратив придает им смысл в рамках парадигмы (в данном случае «чести»). Парадигма воспринимается как смысл и истина. Наличия подчиненных и подчиняющихся в парадигме уже никто не замечает (ни первые, ни вторые).  

Само следование говорению и использование наратива у человека, есть, прежде всего, - а возможно, и исключительно, – проявление витальности. Конечно, неприятно думать, что в нашем стремлении к истине мы подобны резвящемуся в загоне для пробежек молодому жеребцу, а наши принципы и логические аргументы это всего лишь напрягающиеся под его кожей при беге мышцы.   

Очень интересна в этой связи метафизическая английская поэзия XVII века, поэзия Джона Донна и поэтов его круга, в частности. Марвела, Герберта, Крашоу и других. Их много критиковали за совмещение в поэзии несовместимого, за стремление к эпатирующим интеллектуальным фокусам, за смешение без разбора в стихах высокого и низкого, создание причудливых и абсурдных умственных конструкций (наподобие стихотворения «Блоха» у Донна). Но на самом деле, это был мета-мета язык, то есть язык дважды смотрящий на себя, описывающий себя, описывающего себя. Это было время широкой и резкой смены языковой нормы в Англии, смена формы канала восприятия влекла за собой возможность увидеть «внутренности» языкового канала парадигмы. Если в принципе существует возможность возвращения человека к себе истинному, она должна быть как-то связана с функцией рефлексии языка.      

Приведу еще цитату авторитетного английского философа и антрополога Эрнеста Геллнера (Ernest Gellner): «Люди предпочитают думать о себе как о грешниках, нежели проклинать систему, в которой живут. Нам нравится принимать Вселенную такой, как она есть». Цитата опять возвращает нас к аду Данте. "Адом" Данте начал свой триптих, сильно и бессознательно выразив в нем идею мира земного. Вход в ад, есть вход в парадигму - "Оставь надежду всяк сюда входящий".

Интересно, что Данте, вышедши из парадигмы, сам создал своей «Комедией» новый нарратив, новую парадигму. Обязательным качеством любой парадигмы есть ее телеологичность, нарратив всегда устремлен в будущее, к необходимой разуму цели.   

Данте писал в «Раю»: 

Mi parve pinta dela nostra effige; perchel mio viso in lei tutto era messo” 

«Он (лик Бога) оказался как будто срисован с человека; вот почему мой взгляд столько времени был прикован к нему» (перевод мой – А.М.) 

Конечной целью стремления человека  всегда есть он сам. Разгадка той неопределенности, которая составляет основное качество человека, требует от нас новых усилий. 

Комментарии

No post has been created yet.