Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Повелитель мух

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 466
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Это не о том, что вы подумали, - это о грядущем диктанте. Тотальном.

Пора проверить, насколько мы грамотно пишем, насколько мы образованы, насколько умны. Насколько красивы, насколько модны и успешны, и насколько исключительны. Насколько у нас дорогая одежда, социально востребованные муж или жена, насколько мы соответствуем шаблону общественного оценки и насколько высоко стоим в разного рода табелях о рангах. В конечном итоге – насколько мы (конечно, благодаря своим удивительным, уникальным, по большей части врожденным качествам) лучше других. Каждая будущая правильно выставленная запятая, каждое окончание и суффикс с нужным количеством согласных - это знаки нашего отличия.

Бросьте, это всего лишь тест на умение писать грамотно. Это показатель уровня культуры. В кои-то веки мы все вместе сделаем что-то полезное и порядочное.

Гм.

Очень часто безоговорочно позитивная и порядочная вещь (в обычном порядке функционирования в мире безоговорочно позитивных и порядочных вещей) имеет в себе не только ту сторону, которую обыватель хорошо видит, и за которую называет ее позитивной и порядочной с готовностью, - но и некую иную сторону, которую он не видит поначалу вовсе, а потом, увидев и почувствовав на себе ее последствия, принимает за сторону какого-то совершенно иной вещи, никак с первой вещью не связанной, а лишь по случайности соединившейся с ней в пространстве и времени. Так, должно быть, мухи, весело толкаясь, летят к сладкой липучей ленте, переговариваясь между собой на лету: «Ведь, как своевременно появилась эта дивная, сладко пахнущая лента! Как славно, что мы заметили ее первые (ведь на ней не всем хватит места). Как полезно для наших внутренних высоких устройств придумана она». Но пусть не беспокоятся мухи - на ленте всем им хватит места, а если надо, появится новая лента.

Мне доводилось несколько раз участвовать в онлайн дискуссиях образованных людей по поводу «правильности» форм языка (письменного и устного). Обычно длинная в таких случаях лента комментариев вокруг поста какой-нибудь изнемогающей от своей грамотности мадам, в очередной раз услышавшей на улице режущее ухо просторечие, неправильный грамматический оборот или неверно употребленное заимствование (или даже просто заимствование) оказывалась полна сладострастного возмущения и демонического сарказма по поводу очередного обсуждаемого лингвистического казуса, единогласно (но помимо меня) выражая при этом отчаяние по поводу грустного положения дел в нашей культуре, коли «такого все больше и больше».

Для начала определимся с устной речью: современная лингвистика утверждает, что нет речи «правильной» и «неправильной», «высокой» и «низкой», «лучшей» и «худшей» с точки зрения «качества» языка, потому что и никаких степеней качества языка нет. Все сказанное в акте речевой коммуникации имеет право быть и называться «речью» на данном языке - в совершенно равной степени и с совершенно одним качеством – первым (он же последний). Точно так же не бывает для лингвиста языков или диалектов в языках «первичных» и «вторичных»; «более развитых» и «менее развитых»; «высоких» и «низких», «высокоорганизованных» и «примитивных». Исследования показывают, что невозможно установить единые законы и векторы развития языков (например, от синтетических к аналитическим), что недостаток средств выражения и простота их в одной области в языке обычно компенсируется избытком средств и сложностью их в другой его области, а развиваются все языки непредсказуемо.

Дамы из вышеупомянутых чатов похожи в этом смысле на дам, прекрасных во все отношениях, жалующуюся на то, что «стакан плохо себя ведет». Похожи они и на ту графиню (кажется, Вишню) из «Чиполино», которая требовала обрызгать всех нищих на ее пути духами. Когда мы возмущенно жалуемся на «коверканье языка», мы прежде всего очень не любим тех, кто коверкает язык. Нам кажется это от того, что мы очень любим наш язык, - но на самом деле, наши жалобы не имеют к самому языку никакого отношения. Наши причитания – о нас самих. Это изощренная хвала нашей грамотности, то есть нашему образованию и уму, а через них нашему элитарному статусу, особому положению в обществе. Хороша иллюстрация на эту тему у Толстого в «Детстве»: «Человек, дурно выговаривавший по-французски, тотчас же возбуждал во мне чувство ненависти. «Для чего же ты хочешь говорить, как мы, когда не умеешь?» — с ядовитой насмешкой спрашивал я его мысленно». Мнение современных лингвистов таково, что стандартная академическая норма языка – это всего лишь социальный диалект, который ассоциируется с социальным «престижем», принадлежностью говорящего на нем к «привилегированной» часть общества.

Посмотрим на вопрос с точки зрения истории. Исторически, всегда и везде, в рамках управляющейся из одного места территории (в будущем нации) происходит то, что из многочисленных диалектов (и даже языков) выделяется и гипертрофированно развивается некий один диалект (как правило, происходящий из места, откуда традиционно осуществляется политическое управление), - этот диалект становится на управляемой территории главным и понемногу вытесняет, видоизменяет или подчиняет себе прочие диалекты, а затем получает в стране статус главенствующего стандарта. Языковая норма, потому говорят лингвисты, это «диалект, за которым стоит армия».

Выделим два главенствующих фактора, исторически замедлявших этот процесс. Это:

а) отсутствие доступного устойчивого носителя языка, фиксирующих его формы для широких слоев населения; б) низкая мобильность населения, не позволяющая этим формам «обкатываться» в распространении через устную речь. (Заметим в скобках, что вовсе не неграмотность была главенствующим фактором распространения письменного стандарта, она - следствие вышеназванных двух факторов, - обучать читать население становится экономически целесообразно только тогда, когда есть что читать, и это тогда делается про-активно и быстро, ибо чтение есть самое эффективный канал пропаганды, гораздо эффективнее живописи, архитектуры и пр.). Долгое время вышеназванные два фактора мешают привилегированному диалекту эффективно распространяться в рамках политических границ языковой территории, вытеснять и подчинять себе другие диалекты. Знать «в центре» в это время очень изолирована от основной массы населения, учит и воспитывает его в основном насилием и церковными проповедями, порой вообще говорит на другом языке (как говорил двор в Англии на французском языке в XII-XIII веках).

Однако, с развитием капитализма и появлением дешевой книгопечати главенствующий «диалект-стандарт» начинает фиксироваться на бумажных носителях, доставляться в глубинку и закрепляться в речевых практика, освобождающихся от привязки к местности с распространением нового уклада становящихся мобильными, образовывающихся и «тянущихся к знанию» масс.

Здесь нам надо вспомнить одно из базовых правил лингвистики: устная речь первична, письменный язык лишь фиксирует ее на носителе. Но далее вспомним сказку про лису, которую простодушный зайчик пускает пожить в избушке.

С появлением книгопечатанья письменный стандарт пользования языком стал быстро распространяться, он стал «фиксировать» устную речь. Устная речь, - до того многообразная, свободная, причудливо изменчивая, - застывала в напечатанной странице в форме навязываемого читающему «единственно правильного», «главного» диалекта и его форм. Стандарт фиксировался в умах как некий золотой «эталон» и для речи. Стандарту этому люди начинали следовать. Такого дела никак нельзя было пустить на самотек.

Копья стали ломаться (в Европе начиная с XVI-XVIII веках, в России с конца XVIII века). Процесс толкали две главенствующих тенденции (ни одна не связанная собственно с языком), ну а дальше иллюзии, которые эти две тенденции породили.

Первая тенденция была политической и элитистской: нужно было срочно зафиксировать в письменности в качества «стандарта» язык, которым говорит «элита», - для того, чтобы поставить для желающих присоединиться к элите высокий проходной ценз: элита влияния – будь то в политике или в искусстве - по определению не должна быть многочисленной. Условности - вот во времена, когда формировались языковые стандарты письменности, были в большой степени тем, отличало элиту от общей массы населения, знание этикета и манер было маркером общественного положения. Вторая тенденция, потому, вытекала из первой: фиксированный «раз и навсегда» язык в письменности должен был манерно вобрать в себя «лучшее», максимальное число обкатанных временем «красивостей», «звучностей», «высокого штиля». В огромной степени от этого пострадал английский язык, который грамматики принялись ломать по лекалам латыни и греческого (языков совершенно другой группы). Так в «правильном» английском совершенно неестественным образом оказались прямым распоряжением епископа Роберта Лоуза запрещены двойные отрицания, рассеченные инфинитивы и введено множество совершенно не естественных для этого потомка германских наречий изысков (вроде обязательства говорить It is I, вместо It is Me) - которые запреты англичане до сих пор на всех углах по инерции нарушают, но тут же послушно и испуганно признают, что это они говорят «не правильно».

В XVI-XVIII веках многие европейские страны решили для целей «фиксации» и вечного сохранения «золотого стандарта» своих языков создать Академии. В Италии в 1582 году была основана Accademia della Crusca – изначально именно для «очищения» итальянского языка. Во Франции кардинал Ришелье в 1635 году основал Académie française, которая явилась прототипом многих академий в Европе. В уставе Французской Академии говорилось: «…работать неустанно и со всем прилежанием, чтобы сформулировать окончательные правила использования нашего языка, очистить его, сделать благородным, способным описывать науки и искусства». Примечателен состав первых сорока французских академиков, - принцип, более или менее, и поныне соблюдается (с нетипичной для Франции консервативностью): «бессмертные» приходят в Академию из знати, военного или церковного сословий (все это очень идеологизированные сегменты). При Филипе V в 1713 году основывается испанская академия; шведская основана в 1786 году. Российская Академия наук начата в 1724 году Петром Первым, но в обсуждаемой исторической тенденции важна Императорская Российская Академия, которая была основана указом Екатерины II 30 сентября 1783 г. Главным изначальным занятием этой Академии было изучение русского языка и словесности. Екатерина II понимала, что разработка правил языка – дело государственной важности. Задачей новой академии было, в соответствии с тенденциями века, приведение русского языка в строгий порядок и систему, его «очищение и обогащение». Первый толковый словарь русского языка вышел в 90-х годах XVIII века.

Интересно в этой свяжи то, что случилось в Британии. Там никакой Академии Наук не появилось вовсе (Британская академия и Лондонское Королевское общество – это не то). И ничего, как-то живут. При этом проснулись англичане чуть ли не самые первые. В XVII веке Джон Драйден и Даниэль Дефо очень ратовали за академию. Дефо писал, что репутация членов академии «сделает из них признанных судей стиля и языка, и ни один автор не вздумает придумывать новшества в языке без разрешения академиков. Больше никому в голову не придет уклоняться от стандарта языка и искать новые конструкции, это станет таким же преступлением, как печатать фальшивые деньги».

Дэвид Кристал в книге «Кембриджская энциклопедия языка» вспоминает и Джонатана Свифта, который в 1712 году представил свое «Предложение по исправлению, улучшению и уточнению английского языка», где он жалуется графу оксфордскому:

«… наш язык крайне несовершенен, … его ежедневные улучшения много меньше его ежедневных ухудшений, желающие отшлифовать его и сделать изящным лишь умножают оскорбления ему нанесенные, и надругательства происходят там и тут над всеми частями грамматики». Академия, считал Свифт, «навсегда починит наш язык, ибо я придерживаюсь того мнения, что уж лучше язык пусть не до конца идеальный, но зато не постоянно меняющийся». У идеи английской академии была масса сторонников, но чересчур испорченное демократией общество слишком долго вопрос дебатировало, а потом пришли новости от итальянской и французской академий, что остановить изменения в итальянском и французском языках у этих академий не получилось. В этот момент и в самой Англии Самуэль Джонсон, в 1755 году издавший, наконец, свой «полный» словарь английского языка, именно что начинавший это предприятие с целью раз и навсегда «охватить» и «предписать» весь английский язык на веки вечные установил истину практическим путем: это было сделать не-воз-мож-но. Джонсон написал, что пытаться описать весь язык раз и навсегда это все равно что «пытаться высечь ветер». Так и не основали тогда академию в Англии.

Не справившись с основной задачей - описать и предписать язык своим народам раз и навсегда - академии в разных странах не отчаялись и, чтобы не терять время (а также, хорошие здания, выделенные им под Академии, ну и зарплаты) зря, принялись описывать тем, что они описать, понять и зафиксировать не смогли, весь мир. Логика, вероятно, была такая: поймем в начале то, что постигаем, а потом как-нибудь и то, чем и как мы это постигаем.

В Англии, в Европе и в России с того времени и по сей день огромное большинство даже и очень образованных людей, завороженные магией слова «Академия» и изданных Академией различного рода словарей и учебников, а также произведениями древней и не очень классики, считают, что: а) язык, будучи предоставлен сам себе, неизбежно «портится», б) язык каким-то образом связан с моралью в обществе, в) следует всячески оберегать язык, блюсти и «хранить» его, предписывать населению «высокую» норму его использования (через письменность, прежде всего). Все это лингвистика (единственная наука, которая честно пытается понять в начале все же то, чем и как мы постигаем мир) отвергает.

Итак, еще раз, истоки нашего «золотого стандарта» письменности: 1) «вздутие» в некий момент истории случайного диалекта – тенденция, не имеющая ничего общего с достоинствами или недостатками выбранного судьбой диалекта и его грамматики; выбор может быть объяснен только историческими и политическими причинами. 2) Массовое распространение печатного текста и грамотности, желание элиты усложнить путь наверх ставшим «грамотными» массам и введение строгих и часто искусственных «правил» использования языка, 3) Ассоциация этих «правил» с социальным справедливым порядком, индивидуальной этикой человека и с общественной моралью. Принятие за образцы некогда популярных, но безнадежно устаревших художественных текстов (часто и изначально не имеющих отношения к данному живому языку, - например, взятие в Англии за образец латинских авторов, взятие у нас за образец Пушкина, часто калькировавшего напрямую с французского). Обратной стороной той же самой тенденции является горячее желание непременно защитить язык от иностранных заимствований (Пестель предлагал переделать «саблю» и «пику» в «рублю» и «тыкву»; Пушкин извиняется за прямые заимствования в «Евгении Онегине»). Примечательно, что подобную яростную борьбу за возвращение к корням ведут очень часто именно признанные уже писатели (и хвала нашему Пушкину за то, что в его борьбе против "фрака" и "жилета" чувствуется неуверенность и больше апологетики заимствованиям, хотя, конечно, совсем отбиться от общей массы он не мог: "пестреть гораздо меньше б мог", и прочая). В этом интересный феномен: ставший признанным серьезный автор начинает очень часто всерьез считать себя поставленным "на хозяйство" - во всем остальном нежно-трепетный и рефлексирующий, в том, что касается языка, он начинает покрикивать на остальных. Например, плач о необходимости вернуться к англо-саксонским (германским) корням, очиститься от французских, латинских и греческих заимствований слышался от Чарльза Диккенса, Томаса Харди, Джерарда Хопкинса, Джорджа Оруэлла. В особенности же свирепствовал нежнейший поэт Уильям Барнс, он, не хуже Пестеля, даже сам составлял новые слова из германских корней взамен устоявшихся давно заимствований - и писал на этом языке стихи. Так, например, он называл грамматику ('grammar') - "речеделием" ('speechcraft'). Ну и что осталось из его могучих компиляций в английском? Это самое 'speechcraft' как чудной исторический вариант слова "грамматика" в оксфордском толковом словаре. Тем временем язык пополнился сотнями новых заимствований - о, ужас, - из Индии, Африки, США и даже России. Совсем причудливой выглядела борьба за чистоту языка со стороны Оруэлла - нашим "всем" в борьбе с идеологиями. Он яростно, почти с инквизиторским пылом боролся за очищение английского от классических заимствований. Но это же он сам в "1984" писал о вычищенном (выхолощенном) и выверенном (упрощенном) новом английском Newspeak, которым всех принуждали говорить в тоталитарном обществе,  - в языке этом не было отклонений от "нормы", и даже множественное число от mаn следовало образовывать как mans. Всяк, умеющий складывать буквы, уже думает, что он-то видит язык насквозь.       

Логика непрекращающейся борьбы за «чистоту языка», на первый взгляд, столь же «логична», как упомянутое раньше исследование предмета не очень понятно чем, не очень понятно как. Ведь, уже доказано, что язык постоянно меняется (некоторые лингвисты говорят, каждые две недели), живет заимствованиями, новыми смыслами для старых слов, изменением форм и новыми формами, язык есть само изменение. Каждое новое поколение меняет язык в том числе потому что ему просто скучно повторять то, что говорит предыдущее поколение. Так что же тут «блюсти»? (Самюэль Роджерс в середине XIX века писал: «Поразительно, как меняет мода на произношения… Некоторые новые формы произношение меня просто возмущают: ‘contemplate’ с ударением на первый слог это отвратительно, но вот от ‘balcony’ с ударением меня просто тошнит» - об слова в его молодости произносились с ударением на второй слог – А.М.).

Блюдем мы в форме академических правил языка, на самом деле, свою «неповторимую» и «вечную» индивидуальность, свою принадлежность к «элите». Это и есть та сладко пахнущая субстанция, нанесенная на липкую ленту, на которую с удовольствием садятся любители тотальных упражнений. Чувство, что в правилах «правильного» языка содержится «правда», «истина» - те самые истины Грайса, нежный глас зовущей тотальной идеологии, – завершенной и гармоничной игры, - очень влечет, оправдывает для нас самих наше существование.

Совсем странно смотрится это поклонение «золотому стандарту» словесности в нынешнее время, когда академическая грамотность практически не коррелируют с политическим, экономическим и художественным влиянием на соплеменников, когда литература, в особенности классическая, вовсе перестала интересовать массы, когда раскручиваются в мире две основные противоположные лингвистические тенденции – рост числа диалектов и смерть, поглощение и сращивание языков (обе ведут к ускоренным изменениям языковых практик).

Само понятие термина диалект в значении «регионального наречия» уже устарело. Количество населения в сельских районах развитых стран сокращается, мода на изучение «говорка глубинок» середины прошлого века прошла вместе со становящейся ничтожной и маловлиятельной долей этого населения. Современное изучение своеобразий форм языка перекочевало в поле социолингвистики. Сегодня изучаются диалекты городов – сегментируя своеобразия форм речи по гендерным, профессиональным, образовательным и прочим социальным стратам. Признается, что каждый отдельный человек имеет свой собственный диалект – «идиолект», что индивидуальные идиолекты объединяются в социальные и географические диалекты, а диалекты объединяются в языки. И ни одна из составных частей языка не «ниже» и не «примитивнее» целого.

Но все и еще сложнее. Языки не имеют лингвистических границ. Сказать, в какой момент один из диалектов языка становится настолько своеобразным, что становится новым языком, невозможно. Во всяком случае, лингвистика этого сказать не умеет. Это умеет делать политика. Государственная граница между восточной Голландией и Западной Германией в точности говорит: по одну сторону голландский язык, по другую - немецкий. В действительности же существует такая вещь, как «диалектный континуум» - находящиеся в зонах граничащих родственных диалектов 1 и 2 люди понимают друг друга, находящиеся в зонах граничащих родственных диалектов 2 и 3 люди тоже понимают друг друга, но находящиеся в зонах диалектов 1 и 3 люди (разделенные территорией с диалектом 2) уже не понимают друг друга. Такие континуумы вытягиваются в цепочки (словацкий, чешский, украинский, польский, русский; или: немецкий, голландский, фламандский). Нередко приграничный диалект зовется диалектом одного или другого языка в зависимости от той нации, что претендует на приграничную территорию. Я пишу это для того, чтобы стало понятно: как невозможно с точностью определить «норму языка» (его центр), так невозможно определить грамматические границы языка (его периферию).

Основным общепризнанным теоретическим и не политическим (хоть и очень размытым) критерием границ единого языка служит понимание говорящими друг друга. В Англии, однако, не редкость, что люди из одной местности не понимают говорящих на английском языке людей в другой местности. Не редко случается и так, что человек, говорящий с нами на одном языке, так своеобразно или коряво формулирует свои мысли, что мы не понимаем его. Именно потому более надежным критерием единого языка считается понимание всеми говорящими на нем письменного текста на этом языке. От этого рождаются «сбалансированная» и очень «политкорректная» позиция, говорящая о необходимости равновесия между «предписывающей» грамматикой (prescriptive grammar) и «описывающей» грамматикой (descriptive grammar). «Предписывающий» подход, таким образом, оправдывает и Свифта, желавшего посадить язык в клетку, и Роберта Лоуза, изуродовавшего английский язык искусственными правилами. И пусть основное направление в лингвистике сегодня именно «описательное», все равно много и виновато говорится о необходимости иметь единые правила пользования языком, - в том числе, для того чтобы иметь некую реперную позицию для обучения языку новых поколений и чужеземцев, и для целей всеобщего понимания людьми, говорящими на одном языке друг друга.

Цели эти могли бы показаться вполне благородными, если бы их благородство не аннулировали три соображения. Первое: историей человечества и современной лингвистикой доказано, что языки не «портятся» от того, что за ними «не следят», что они постоянно саморегулируются и самоорганизуются для выполнения своей функции, что качество этой функции остается неизменно соответствующей потребностям пользующихся языком людей, и что способность к реорганизации и саморегулированию языков плохо людьми понимается. Значит, люди не перестанут понимать друг друга от отсутствия письменного стандарта. Плохо начнут функционировать институты общества – но это совершенно другая история. Второе соображение: письменный язык - именно основная забота организованного в государство общества, то есть забота идеологии. Как бы письменный стандарт не пытался изобразить желание выстроить «высокое», «гармоничное», «духовное», сохранить «лучшее», «традиционное», «родное», - задача его остановить живое развитие языка, обездвижить его в смоле своих правил. Третье: письменный стандарт, как бы ассоциируясь с «правдой», с «истиной», - на самом деле набирает себе рекрутов, ассоциируясь с некой «элитой» влияния. Но между элитой и использование «золотого стандарта» языка давно нет никакой иной связи, кроме желания элиты любой нации максимально консолидировать текущее положение дел любым общепринятым стандартом, в том числе стандартом языка, – это вполне бюрократическая унификация, позволяющая эффективнее управлять процессами, только и всего. Идея о «доминирующей правильности» стандарта с точки зрения «элитарности» использующих его вышелушена и пуста. При этом эта идея очень прочна.

Весьма интересны в этом смысле исследования дистрибуции вариантов произношения в одних и тех же географических местностях, которые были проведены в Англии. Престижный вариант произношения той или иной фонемы в экспериментах чаще более всего использовали женщины и подростки, то есть две страты общества, в особенности подверженные желанию произвести эффект на окружающих. В другом исследовании, производившемся в Австралии, выяснилось, что женщины и подростки чаще прочих страт используют подъем интонации в конце утвердительных предложений, - обычно признак неуверенности говорящего в себе, что было интерпретировано как подтверждение неуверенности как самоощущения этих двух страт (в большей степени, чем других страт) и их желания постоянно искать поддержки у окружающих. Есть и другие подобные исследования в урбанистической диалектологии, они приводят к выводу о возможной существующей корреляции между неуверенностью в себе и желанием говорить «правильно», «по писаному».

Конечно, возможны возражения в следующем стиле: «Но вы же не можете отрицать, что образованные и культурные люди говорят, все же, с большей вероятностью на «правильном» языке, берущим пример с письменного академического стандарта, чем люди бескультурные, грубые и глупые». Но в этом предположении снова вопрос вовсе не о языке, а о том, почему среди людей много людей бескультурных, грубых и глупых. Язык здесь точно ни при чем. Попытка обязать грубых, бескультурных и глупых людей говорить на языке академического письменного стандарта не сделает из них людей тонко чувствующих, культурных и умных. В 1970-х годах в социолингвистике были, впрочем, попытки объяснить разницу языка людей «высших кругов» и «низших» кругов. Говорилось о социальных кодах, о том, что язык «низших кругов» так ограничен в средствах, «скучен» и «прост», потому что используется людьми с единым полем понятий, с тесным взаимопониманием реалий в «общим простом и нешироком мире», и в языке оттого не требуется подробная детализация и характеризация этого мира. Но, во-первых, экспериментальным путем была доказана способность людей говорящем на языке «низших» социальных страт выражать на этом языке абстрактные понятия не меньшей сложности, чем те, что выражаются языком страт «высших»; а, во-вторых, в теории, например, социальных диалектов Росса (U/Non-U) – дается целый список способов выражать понятия «высшим» и «низшим» языками, - и скажите, какая эпистемологическая разница между “To have a bath” и “To take a bath” (первый вариант в категории U – то есть, престижный, второй вариант Non-U, «низшей» страты общества).

Увы, к сожалению, сегодня кроме судорожной неуверенности в себе и одновременно снобистского цепляния за собственную иллюзорную «элитарность»; кроме дисциплинированного следования окрикам идеологии, растворяющей индивидуальность и цементирующей существующий порядок несправедливостей; кроме нелепой верности отгремевшему, отжившему, окаменевшему «прошлому», ничего, кажется, нет за нашим стремлением к «языковой грамотности». Есть, конечно, еще очень сильная тяга к иллюзии порядка, к некому ритуалу, который «организует» реальность неким общепринятым образом, к ощущению того, что мы в совершенстве «владеем» тем инструментом, от понимания которого зависит все наше знание о мире… И вот мы летим, летим к липучей ленте, уверенные что на ней-то будем смотреться молодцами.

P.S. Я вовсе не предлагаю, чтобы мы с завтрашнего дня начали писать каждый своими индивидуальными рунами и говорить на личных, не понятных друг другу языках, - но, все же, может быть, статья чуть уменьшит количество закатанных глаз и отвернутых носов при звуках «неправильной» речи, и заставит на секунду задуматься о том, сколь зыбки основания наших «очевидных» знаний.

Комментарии

No post has been created yet.