Пример

Prev Next
.
.

Игорь Фунт

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Философия есть школа любви к истине

Добавлено : Дата: в разделе: мысли вслух
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 270
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

70 лет назад, 23 марта 1948 года умер русский религиозный и политический философ, представитель русского экзистенциализма и персонализма, автор оригинальной концепции философии свободы и концепции нового средневековья Н.А. Бердяев.

Человек произошел от обезьяны, следовательно, мы должны любить друг друга.
Силлогическая шутка Вл.Соловьёва

О Бердяеве, как о квинтэссенции мыслительного процесса давно ушедшей эпохи, нельзя говорить вне привязки ко дню сегодняшнему — настолько он видится актуальным и свежим.

Будь Бердяев сейчас жив, — он бы опять с новой оглушительною силой стал толкать нас в жернова вдумчивых размышлений о насущном. Предостерегая от поспешных шагов в санации общественных настроений.

В первую очередь, он бы заставил вернуться к истокам, пусть религиозно-идеалистическим, но главное, — оригинальным, изначальным. От чистейшего эмпириокритицизма Авенариуса и теогонического Ничто-Ungrundа Якова Бёма — до творческого утилитаризма великой русской философии. Призывая страждущих слушателей к неспешному глубокомысленному самоощущению, самоопределению, — без нервозности и воровских оглядок перетекающих в самокритику. Но не огульную, раздающуюся из-под каждого нетрезвого куста, — а по существу, — с точки зрения абсолютной философской ценности. Избегая, увёртываясь от признаков даже мелкого, небольшого дуновения малокультурности. Подобно большевикам, толкающим бедного Авенариуса то влево, то вправо, в зависимости от бушующего на тот момент ветра: социал-демократического & либерально-буржуазного ли направления, неважно...

«Философия есть школа любви к истине, прежде всего к истине», — утверждал Бердяев вне привязок к ложным богоборческим программам, зная и твёрдо веруя в одну лишь над-националистическую универсальную программу: символ божественной истины внутри каждого — слабого, сомневающегося, сирого человека. Тем не менее, человека позитивистски утончённого, владеющего бойцовскими приёмами метафизических предрешений, не предвещающих ничего хорошего материальному миру, видимому зашоренным мистикой и спиритуализмом глазом. (Да простит меня «мистик» В. Розанов, — поскольку говорю и думаю более о сегодня, чем о вчера; об антитезе сегодняшнего в кавычках «атеизма»: «Слышим проповедника, но не видим философа», — ругал по этому поводу Бердяева Розанов.)

Будь Бердяев сегодня жив, он бы вновь и вновь стал пробивать, продавливать проблемы глобального масштаба. Решить которые значило бы трижды обежать мироздание, да ещё по таким тёмным, жутко опасным местам и дьявольским топям, как «расщепление божественного процесса» (Вяч. Иванов). Подобно тому, как Ахилл и Гектор трижды обежали, гоняясь друг за другом, стены Трои. Далеко выходя за диалектические пределы левого романтизма, надеющегося на врачевание больной и непросветлённой природы. Надеющегося на воспитание, по Новалису, земли и неба в поисках недостижимого абсолюта.

Бердяевская полемическая десница, взращённая на экзистенциализме «интимного» христианства, разочарованно отталкиваясь от мира неисправимой реальности — сиречь гностической ереси, — раз от разу непреодолимо натыкается на благородную жажду левизны в революционной борьбе: императив нравственного долга всякого мыслящего индивида.

И не надо ни перед кем оправдываться, ведь каждый из нас — исключительно гений — в смысле единоличного постижения совершенства. Нужно только вовремя заглянуть внутрь себя, вообразив «создание образа <…> из бездонной свободы» и твёрдо вступить в ряды, как бы сейчас сказали, инноваторов и авангардистов. Гордо заявив об этом окружающим.

Вот где простор всепоглощающему гению философа! — нынешняя публицистика, СМИ, нацеленные на выявление гарантий подлинных ноуменальных свобод. Вернее, на их отсутствие.

Меж тем, сегодняшний «правый берег» ввёл бы Николая Александровича в сюрреалистический ступор.

Наверняка взяв некоторое время, чтобы разобраться в происходящем, Н.А. попросил бы номер телефона своего учителя академика Вл. Соловьёва (1853—1900), дабы сориентироваться в современных эстетических течениях и «подвигах», совершённых человечеством за время его отсутствия. Ну, да не будем же оживлять всех, пусть и гипотетически, — что, по сути, было бы неплохо для встряски теперешней прогрессивной мысли. До сих пор плачущей по утерянной чеховской сумеречной тоске. Мысли, объединённой всем чем угодно, кроме единственно верного состояния интуитивной надёжности — личной ответственности за происходящее. Личной ответственности за других!

Боюсь что, не дозвонившись до учителя, — Бердяеву пришлось бы создавать теургический мир своих невоплощённых аллюзий заново, из ничего. Увидев ругаемую им в своё время «буржуазность» во плоти, — живой и здравствующей. Более того, превратившуюся в непобедимого хохочущего колосса, — Бердяев в первую очередь спросил бы: есть ли в нашем мире человек, подобно старцу Зосиме у Достоевского открывающий свет во тьме? Охватывающий духовным взором все богатства и грехи наши. Чем кончился Страшный суд Второй мировой — и почему не наступило Царство Божие на земле после изгнания большевизма через 70 лет после войны? И стал ли человек наконец свободен и счастлив…

Либо Н.А. пришлось бы вновь, на соловьёвский манер, сызнова начинать свою подвижническую участь — сродни подвигу Пигмалиона, — возвращаясь к антропологическим откровениям Иоахима Флорского. С нуля выстраивая из падшего «ничего» прекрасную скульптуру Объективной истины. Заносчиво окрашивая, наделяя её Субъективной свободой — цвета идеалистически-преобразовательного волюнтаризма. Обходя соловьёвскую, блоковскую «левизну» на апокалиптически авангардистских поворотах, устремлённых в беспредельное космическое будущее — модерновую теургию богодейства. Идя вразрез даже со скорбным и «мучительным» Гоголем! — дерзновенно разрывая, взрывая преемственные нити традиций, определяя их не чем иным, как только пародией. Подлежащей… изничтожению.

Представляете, что бы провозвестил Н.А. об авангардистах нынешних?..

Впрочем, не он один. Ежели даже Блок оценён был как демоническая пародия на религиозно-обрядный культ — правда, не Бердяевым, а Флоренским.

В свою очередь, Бердяев Блока любил — за мятежность… И одновременно, по-тургеневски, ненавидел его и обличал за невменяемо мутную «двоящуюся» атмосферу порчи и одержимость-прельщение никчемным романтическим томлением.

Что бы Н.А. увидел сегодня в действительности?

Большинство проблем и бердяевских пророчеств до сих пор остаются в силе. Так что «Конец Ренессанса и кризис гуманизма» переписывать даже не придётся.

«Новому средневековью» потребуется лишь небольшая правка — крушения правовой демократии как общечеловеческого института так и не наметилось. Правда, пришлось бы окунуться в дантову адскую круговерть мздоимства, заново определяя этические границы коррупции, сходной со вселенским цунами.

Предрекаемый Бердяевым технический коллапс — безысходность «химер машинерии» — так же не грозит, тем более с учётом роста новейших невиданных, приспособленных к живой органической природе робото-инженерий. Опять же техногенные катастрофы — как дальновидное его пророчество — никто не отменял.

А вот и абсолютные попадания:

Неизбежность выхода на историческую сцену новых человеческих масс, количеств, «неквалифицированных индивидов».

Необходимость сохранения культуры как основы христианских заповедей: и аристократичных, и демократичных.

Равнодушие интеллектуальной элиты к народу, приводящее к межэтническим, межконфессиональным разрывам.

Общественное призвание интеллигенции — как извечный призыв! Конечно, народное радение: идея служения высшей цели.

Момент идеального равновесия меж человеческой свободой и божественной истиной заключается в постулатах раннего Возрождения: безраздельном уважении к прошлому; также в антропоцентризме, даже скорее библейском, радикальном антропоцентризме.

Сбылось предчувствие фронтального наступления фрейдизма как оппортунистской тайны.

Литература, да и культура вообще, лишились своего нравственного призвания, лишились безраздельного доверия читателей и никак не могут служить духовной опорой обществу.

*

Воспитанный на кантовской «Критике…» и гегелевской «Феноменологии духа», Бердяев никогда не значился у церкви в любимцах.

Христианский мыслитель, экзистенциалист, он как бы нехотя обходил стороной традиционные священные каноны и тексты: «На исходе средневековья Н. А. Бердяев, несмотря на своё христианство, мог бы кончить свою жизнь и на костре…» — говорил историк-философ Ф. Степун, лично знавший Бердяева. «Бердяев не столько впадает в ереси, сколько позволяет себе “вольности”», — заметил один заслуженный богослов.

По нутру будучи аристократом (дворянского роду), он принял сторону революционеров.

Но это не было стороной практиков — бомбистов и народовольцев — это восторжествовало восстание духа, восстание «личности против рода». Это с самой юности был клубок противоречий, заключённый в идеалистическую оболочку, порождённую социалистическими идеями Н. Михайловского. Десницей и шуйцей которого до конца жизни пользовался Бердяев, неудачно пытаясь соединить кантианство с марксизмом (что осудил Плеханов), — проявляя тем самым неуёмное противление какому-либо структурированию, организации, подчинению: «Я совсем не школьный, я вольный мыслитель», — изрекал он. И далее: «…должен признаться, что я прирождённый метафизик и что марксизм не излечил меня от этого».

За эту отвлечённую от мира небесную трансцендентность его и теснили реальные демократы — Богданов, Луначарский. Напичканные конъюнктурной софистикой Эрнста Маха. Вскоре разгромленной, в свою очередь, великим приспособленцем от философии — Лениным. Вернувшимся-таки из Лондона с победой. Разбомбившим заодно и само понятие философии как фундаментальной науки о познании мира.

Революционный марксизм Бердяева кончился духовной битвой с самим марксизмом как с «дурно осуществляемой» правдой. Также как у С. Булгакова и Павла Флоренского. С той разницей, что мистик-идеалист Бердяев не принял священнического сана.

…Но в конечный пункт назначения русской философии он прибыл Христианином с большой буквы. И ежели, по-советски: Ленин — дух революции, Толстой — религия революции. То Бердяев — сила реакции на революцию!

Его удел — грести против течения: «…он пришёл к Богу, не управляющему этим миром, не к Богу-господину, а к Богу, освобождающему человека от плена мира, т.е. всего материального — тяжести, необходимости и т.д. Имея в виду именно эту концепцию, Бердяев называл себя мистическим анархистом» (В. Шкода).

Генеральное, онтологическое измерение бердяевской Свободы как сущности появится позже, в эмиграции 30-х годов. Это будет грандиозная борьба смыслов, бунт против самого Бога и его Промыслов — в поисках объективации духа, любви, благодати и освобождения от мира грёз. В поисках первооснов бытия и духовной правды через переживания греховности и недостоинства человека. В поисках нового, новейшего Бога — Бога-Творца и Бога-Искупителя.

Будь Бердяев сегодня жив, он бы вновь наверняка сказал:

«…Над Россией и над миром обрушились страшные катастрофы. Начался новый период истории. Основы моего мироощущения остались незыблемы. …Старый мир идёт к распаду. <…> Ныне я склоняюсь к большему пессимизму… <…> Ещё предстоит длительный путь через мрак, прежде чем воссияет новый луч. Мир должен пройти через варваризацию. Человек — творец не только во имя Бога, но и во имя дьявола» (1926). — Ведь в самосоздании и непрестанном духовном строении и возрождении есть самый настоящий смысл нашей собственной жизни, раскрывающей сущность, личную и социальную, — добавлю от себя. Нижайше благодаря читателя за предоставленную возможность пофантазировать о неизбывном.

Привязка к тегам философия

Комментарии

Двенадцать тезисов о религиозной философии
(К выступлению на семинаре "Язык богословия" в Федоровском соборе, СПб., 20 ноября 2015 г.) 1. Вопрос о подразделениях религиозной философии усложнен тем, что сам статус этой дисциплины неясен. Несмо...
Федье о Гераклите
Досократики для Федье, автора лекций о метафизике – это те, для кого текст не будет первой и последней инстанцией: часто даже от них не дошло фрагментов, но только намеки на фрагменты. Эти намеки Федь...
Пушкин и философия Лиссабонского землетрясения
В стихотворении Пушкина «Движение» (1825) не вполне ясен конфликт: противопоставление аксиоматического и достоверного знания (Зенон и Антисфен) публика решает в пользу достоверного знания, но во второ...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 5--8.
Мы зашли в тупик. Если мы отказываемся называть определением формулу присоединения («это когда…»), то как можно дать определение не простым вещам, а сочетаниям? мы поневоле будем говорить сначала об о...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 10--13
10 Всякое определение – мера. Но всякая мера состоит из частей, и как мера соотносится с вещью, так и ее части – с частями вещи. Сразу вопрос. Выводится ли мера частей из меры целого или нет? Мы види...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 1--5
1 Мы обозреваем существование: ведь мы посягаем на начала и причины существований. И если «всё» -- это нечто целое, то существование – первичная часть целого. А если «всё» -- это последовательность, ...
Аристотель. Метафизика. Книга 11 (К), 1--4
1 (1059а) Что мудрость, в общем – наука о началах, очевидно из сказанного в начале, когда мы застревали в сказанном другими о началах. Но сейчас мы застреваем на другом вопросе: одна предполагается н...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 6--10
6 Так как три существования, из которых два природных и одно неподвижное, о последнем нужно сказать, что неподвижное существование не может не быть вечным. Ведь существования стоят во главе всего сущ...
Аристотель. Метафизика. Книга I (10), 6--7; Книга М (13), 1--2
Из книги I (10) 6 Близко к описанному и изречение Протагора, который говорил, что человек есть мера всех вещей. Он сказал лишь, что несомненно только то, что в людском мнении. Но если так, то одно и...
Аристотель. Метафизика. Книга Ι (10), 8--12
8 Так как о простом сущем говорят во многих переносных смыслах, в то числе как о существующем свойстве, то сперва начнем с существования свойств. Что ни одна из наук нашего предания не трактует свойс...