Верблюды и тараканы

В один из последних декабрьских вечеров, обходя автомобиль, обшаривающий зоркими фарами переулок в поисках парковки, Викторий Попофф пришел к огорчившему его самого, но оттого не менее непреложному выводу, что женщина, отправившая его в эту экспедицию, с пренебрежением к нему относится. Иначе как можно было выгнать человека, только погрузившегося после трудового дня в старый кожаный диван, обволакивающий его тело мягким зеленым коконом, человека, предвкушавшего ужин и немного острых новостей, основная содержательная ценность которых заключалась в том, что происходили они вдалеке от дивана, ужина и любимой женщины, чья кожа пахнет жасмином, как можно было останавливать его, вытаскивать из зеленых кожаных объятий и отправлять назад, в темноту и холод ночи.

Он старательно поежился. Замерзнуть не удавалось. В ясном воздухе разливался запах роз. Месяц едва заметно покачивался над облаком, как кресло-качалка, с минуту назад оставленная владельцем. Звезды перезванивались с небес свежими жемчужными нитями, снова напомнившими Викторию об ароматной коже его подруги. Машина за его спиной разочарованно фыркнула, так и не обнаружив вдоль стен ни единого свободного места, за три рывка развернулась и выехала на улицу.

В последнем огненном отсвете ее задних фар Викторий заметил на тротуаре шарообразную человеческую фигуру. Какой-то бедняга сидел, прислонясь к доскам забора, и пальцами доставал еду из бумажного стаканчика. Скрип его челюстей отражался от стен долгим, мучительным эхом. Викторий поежился, заметив в стаканчике у старика тараканов, размером с половину ладони каждый, прожаренных до теплого оранжевого цвета хитиновых оболочек. Старик, с обритой наголо головой, был одет в балахон того же теплого оттенка, что и покровы поедаемых им ортоптероидов. Рукава он широкими отворотами закатал до локтей. Из-под балахона выглядывали сложенные крест-накрест ноги в мятых штанах той же ткани и огромные ступни в плоских резиновых сандалиях. На вид ему было лет пятьдесят. Его пальцы лоснились в лунном свете, по широкому плоскому лицу скользила улыбка наслаждения.

Викторий, разинув рот, смотрел на него, пока старик не прикончил за одну минуту тараканов, раздавил в пальцах стаканчик и протянул руку вверх. Викторий отступил в темноту переулка, надеясь остаться незамеченным, но старик поднял на него глаза и рассмеялся оглушительным переливчатым хохотом, от которого у Виктория волосы встали дыбом.

— Помоги, добрый человек!

Старик продолжал тянуть к нему руку, и Викторий ухватил ее и подтянул старика на ноги. Тот оказался по грудь ему ростом, а толщиной едва не такой же, смешливый шар, похожий на игрушку-неваляшку. Старик продолжал цепко держаться за Виктория. В другой руке он сжимал пустой холщовый мешок.

— Пойдем, добрый человек, я вижу, нам с тобой по дороге.

Старик колобком покатился по дороге, перебирая ножками и крепко удерживая в ладони руку Виктория. Они проскочили через дорогу, на пару секунд опередив рванувшие со светофора автомобили, пролетели под козырьком какого-то склада, заслонившего месяц, но сверкающего тайнописью отраженных букв, промчались вдоль прутьев забора, тени от которых разрезали дорогу и само лицо спутника Виктория на мелькающие черно-белые полосы. Они спускались по мокрым лестницам и пробегали в распахнутые ворота. Викторий взмок в слишком теплом свитере с оленями. Каскады лампочек мигали и пульсировали у него перед глазами. Наконец старик остановился, ничуть не запыхавшись. Вместе с ним остановились огни, сверкающие вокруг площади, полной людьми всех возрастов. Люди обгоняли их, бежали навстречу, держа в руках коробки из пенопласта, толкались и болтали. По преимуществу это были люди восточной внешности, ниже Виктория, худенькие и легкие, с волосами, раскрашенными в радужные цвета. Да и старик, как он теперь отметил, глядел на него узкими восточными глазами, продолжая хохотать, так что его толстые щеки сотрясались. Все вокруг смеялись, кричали, указывали на груды чудовищ под ногами и на сотне столов перед ними и снова смеялись.

Спутник Виктория раскрыл мешок.

— Хватай! – кивнул он Викторию.

Тот огляделся. Место, где они оказались, было странное. Всюду громоздились столы, как на базаре. Колючие стебли, оканчивающиеся клешнями, поднимались выше его головы. Чешуйчатые существа раскрывали мертвые пасти в неистовом неслышном крике. Горы склизких чудовищ, не то лягушек, не то верблюдов, шевелили усами и перебирали крошечными лапами навстречу ему. В одной куче шелестели твари покрупнее, серо-синего цвета, с белыми прожилками, в другой – поменьше, не больше ладони Виктория, ярко-оранжевого цвета, с бусинками выпученных глаз.

Юркая фигура в ярко-красном колпаке с белой опушкой держала в руке шланг, из которого выходила струя голубого газа. Она направляла огонь на склизких существ, в три ряда лежащих на столе перед ней, а другие фигуры, расплывающиеся перед глазами Виктория в мельтешении огней и парах сладкого масла, внимательно наблюдали за процессом, дожидаясь возможности выхватить зажаренных заживо существ из рук экзекутора. Старик оказался быстрее молодых зевак, он ухватил дюжину слизней, едва фигура с газовым шлангом закончила с ними, перейдя к другому ряду, и привычно рассмеялся.

Викторий смотрел завороженно, как один связанный поперек себя жук переполз по головам своих братьев через пенопластовый бортик и шлепнулся на мокрый пол. В тот же миг равнодушный металлический крюк подцепил его, задрал в воздух и бросил обратно в коробку. Кто-то тут же подхватил коробку и унес ее из поля зрения Виктория.

Старик несся вдоль ряда заваленных чудовищами столов, легко пронзая толпу, расступавшуюся под его натиском. Он следовал замысловатым маршрутом, неясным Викторию. От стола с зажаренными слизнями он перепрыгнул к ледяной поляне, заполненной гигантскими тараканами с хвостами, завернутыми под брюхо и привязанными к туловищу. Старик утробно замурчал, ухватив пару поперек спины. Из ряда плоских жуков, беспомощно, кверху лапами, лежавших в соседнем ряду, он выбрал одного, поднял за крупную когтистую клешню, поднял к носу Виктория и, засмеявшись его ужасу, тоже швырнул в мешок. Он подхватывал толстых склизких червей, витых наутилусов, шевелящихся изнутри, ломти мяса голого нежно-розового цвета. Он хватал безголовые щупальца, вздрагивающие сотней присосок, щупальца, растущие из мешковидных туловищ с остановившимися глазами, извивающиеся щупальца глубокого фиолетового цвета.

Викторий почувствовал, что земля уплывает у него из-под ног. Шум, стук, гам, шипение горящего масла, смех, вечный смех счастливого монаха звенели в его ушах. Они ходили по кругу. Он понял – они бежали по кругу, погружаясь все глубже в сердцевину воронки. Они приближались к ее центру, откуда на него уже глядело огромное чудовищное чрево, пульсирующий желудок, слепой глаз самого отвратительного существа, которое только существует на этой земле и под ее тонкой корой.

Викторий понял, что падает в разверзшуюся пасть. Он взмахнул руками, пытаясь удержаться, но удержаться было не за что. Смех сумасшедшего монаха толкал его дальше и дальше, и дальше. У него не было больше сил.

Он упал на жесткое полотнище, и дверь распахнулась под его тяжестью. Лариса дожидалась его:

— Ох ты, горе луковое! Тебя только посылать на рыбный рынок! Гребешки, форель, кальмары, сквиды… А осьминожки ты зачем целиковые взял? У них чернильные мешки внутри, горькие, ты не знал? Ладно, они на праздник тридцать шесть часов без перерыва работают, одно слово – китайцы. Я завтра с утра сама схожу. Ой, ты заходи скорее, я уже и оливье нарезала, и «С легким паром» поставила. Садись, лапочка.

Викторий скинул туфли, прошел к любимому дивану и утонул в его зеленых кожаных объятиях. В окно заглядывала луна, покачивалась в вышине перевернутым южнополушарным полукружием, почти полным в эту ночь конца декабря. Звезды перемигивались, перезваниваясь тонко вслед за смешливым монахом, отправившимся раздавать детям подарки из своего бездонного мешка.

Викторий подтянул Ларису к себе, уткнулся в ее плечо, вдохнул аромат жасмина, который не перебило даже приготовление оливье и чесночного салата.

— С наступающим!

Лариса поцеловала его в ответ.