Пример

Prev Next
.
.

Марианна Ионова о материалах «Нового мира», 2016, № 5: Сергей Дмитренко о Салтыкове-Щедрине, рассказы Андрея Резцова, Марина и Владимир Абашевы «Книга как симптом» о романе Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза», стихи Владимира Беляева, Санджара Янышева, Андрея Анпилова, Глеба Шульпякова.  

Продолжается начатая в № 4 публикация фрагмента книги Сергея Дмитренко о Салтыкове-Щедрине. Начало было посвящено началу – родителям, годам учения, первым пробам себя в литературе и т. д., – и «Продолжение следует» оборвало рассказ на высылке в Вятку; Вятской ссылке воспоследовавшее продолжение и посвящено. Первая часть страдала некоторой избыточной скрупулезностью как в деталях, так и в их разъяснении, а стало быть, некоторой вязкостью. Избыточная скрупулезность и вязкость никуда не ушли, однако и не скажешь, что повествование ими, от них страдает. Густая масса из фактов и комментариев к фактам, читателя отчуждавшая, замедляя его сопутствие герою, теперь, в рассказе о деятельности ссыльного Салтыкова, создает эффект погружения, помогает вплотную увидеть то, что для среднего читателя русской классики XIX век мреет фоном, – как управлялась Российская империя на местах, что представляла собой государственная служба. Тому же среднему читателю, с творчеством Салтыкова-Щедрина знакомому неплохо, а с его биографией – приблизительно, откроется за истовым обличителем (или «матерым волком, напившимся русской крови», по характеристике Розанова, кому уж что ближе) совсем молодой чиновник, неподкупный, жестко бескомпромиссный, при этом стоящий обеими ногами на земле и стремящийся исполнять свои обязанности, как он это понимает. А понимал он это буквально. Не только копя во славу русской литературы материал для «Губернских очерков», но и делая на своей должности все, что от него зависело, и часто с успехом.

На иллюстрации: Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Фотография 1856 года. Русский мир

 

…В прошлом обзоре мы рискнули выдвинуть максиму о том, что настоящая проза хочет не быть прозой – драпируясь под эссеистику или напяливая шутовской колпак, чтобы сойти за такой юмор абсурда, который ну совсем уже абсурд и потому ну совсем уже юмор. Ну так уже абсурдно, что просто смешно, без всяких посягательств на двойное дно, сатирическое или экзистенциальное. Таков цикл рассказов Андрея Резцова, названный по одному из них «О некоторых шершавостях женщин». Их чистый юмор – заявка на «чистое искусство», которое в русской литературе (и шире – культуре) сроду не занимало почетного места и последние лет десять с огромным скрипом достигает журнальных страниц, не говоря о страницах книжных. Что такое чистота искусства? – это его, если угодно, безыскусная прямота. Когда, по древней формуле, что снаружи, то и внутри. Все уже здесь, ничто не отложено для рефлексии – никакого закидывания удочки в читательскую совесть или окружающую действительность. Сияющая неисчерпаемая поверхность, в которую можно бесконечно входить и которая никуда не ведет. Вечное теперь.

 

Опубликованная под рубрикой «Литературная критика» статья Марины и Владимира Абашевых «Книга как симптом», с подзаголовком «Как сделан роман Гузели Яхиной “Зулейха открывает глаза”», – действительно и честный, и изящный анализ технологии производства «продукта», как определен упомянутый роман в статье. Сами авторы ни за, ни против делания романов по заданной технологии (хотя ни за, ни против – это обычно все-таки против). Покладисто-непредвзятый действует почти терапевтически на расшатанные нервы читателя критических разборов. Но, кроме шуток, перед нами не столько разбор конкретного романа, и даже не столько конкретного громко прозвучавшего явления, сколько попытка зафиксировать наконец-то народившийся у нас литературный мейнстрим, который за последние несколько лет неоднократно пробовал «открыть глаза» – и, упершись взглядом в планку «большого русского романа идей», тут же их закрывал.

 

Многим угодит нынешний выпуск поэтической рубрики: содержимое ее получилось как мало когда разнообразным. Лучшее здесь – подборки Владимира Беляева, Санджара Янышева, Андрея Анпилова; лучшее в номере, но отнюдь, кажется, не лучшие тексты у первых двух названных поэтов. Тексты трех подборок, с точки зрения поэтики абсолютно разных, объединяет свойство, полезное стихам лишь в гомеопатических дозах. Уютность. Беляев – и уютность, скажете вы с недоумением, но см. выше насчет «не лучшего». Ощущение мягкого гнезда, которое каждый из трех поэтов свил в меру своего представления о мягкости, а теперь приглашает читателя разделить комфорт, заставило нас внимательнее присмотреться к тексту Глеба Шульпякова «Китай», также проходящему под рубрикой «Поэзия» и обозначенному как «стихи». Но и данная примеряющая модернистскую эстетику стихопроза показалось нам вполне уютно загерметизированной в своей сновиденчески-медитативной алогичности. Впрочем, тем, кто следит за творчеством Глеба Шульпякова, мы, отставляя придирки, этот новый ориенталистский трип-травелог к ознакомлению рекомендуем.