Пример

Prev Next
.
.

В 3 и 4 номерах "Нового мира" выходит новый роман Марии Галиной "Автохтоны". Мы поговорили с Марией о романе, о природе мышления и о культуре-лайт.

 

Маша, ведь "автохтоны" - это (если верить словарям) коренные народы, которых отличают от переселенцев. Хтон - в переводе с греческого “земля”, а хтонические - рожденные землей (Геей), обычно это подземные существа, загробные чудища. Получается как бы два разных по контексту употребления слова. Но в любом случае название носит отчетливо “иностранный” характер - слово греческое, нерусское. Куда ведет название? На что оно указывает? Бывает, что название романа приходит еще до текста, бывает оно в конце-концов после многократных вариацией, устанавливается уже после того как текст сложился.

Володь, мне кажется, что ответы будут гораздо скучнее вопросов. Действие романа происходит на постсоветском пространстве, но явно не в России, оттого, как мне кажется, нерусское слово тут уместно. Вообще есть такая фишка, когда автор называет романы, прилегающие друг к другу, на одну и ту же букву, как "О"-трилогия Дмитрия Быкова. И был большой соблазн дать название роману на "М", как "Медведки" и "Малая Глуша", та вообще по инициалам автора - МГ. Но это слишком просто, потому я, чтобы как-то объединить роман с двумя предыдущими, выбрала "темное" слово - и "Медведки" и "Малая Глуша" слова "темные". А вообще чем короче название, чем меньше там непривычных символов , тем удобней критикам и рецензентам. К тому же, там и вправду фигурирует всякая хтонь. И вообще "авто" - еще и "само", то есть они сами себе хтонь.

 

Главный герой - мужчина - и романный мир увиден его глазами. У него нет имени. Зато у множества персонажей имена не самые распространенные: Витольд Олегович, Шпет, Давид Вейнбаум, Кароль Баволь, Воробкевич, Валевская, Нина Корш, Вертиго, Претор, и еще парочка байкеров-оборотней Мардук и Упырь, сильф Урия… (эти последние, вероятно, и есть “автохтоны” в чистом виде). Но место действия тоже не названо. Верно ли, что по крайней мере у некоторых из персонажей есть прототипы? То есть романный текст, как бы зависает над действительностью, отрывается от нее, но сохраняет множество связей с ней?

Поскольку действие происходит в полонизированной местности, то имена соответствуют по возможности антуражу, хотя особой экзотики лично я не вижу. Давид и Нина - вполне распространенные имена. Вертиго - псевдоним и приблизительно повторяет один из псевдонимов прототипа. Претор - это Легат конечно, был и вправду такой балетмейстер, причем, в Питере. У многих персонажей есть прототипы, и имена прототипов и персонажей как-то перекликаются, хотя и не всегда очевидным образом. Что до действительности, то, как мне кажется, весь посыл текста в том и состоит, что действительность - понятие весьма зыбкое. В том числе и то, что мы полагаем "историческим фактом". Весь роман набит историческими фактами, которые по ходу сюжета не один раз отрицают сами себя, пока у героя совершенно не выбивается почва из-под ног - он просто не может выстроить внятную картину происходящего.

 

Мне видится в этом тексте, промежуточная реальность: есть как бы документальный план повествования (герой собирает документальные свидетельства об авангардном спектакле 20-х группы “Алмазный витязь”), “правдоподобный” и фантастический - и эти планы постоянно друг в друга переходят. Вопрос вот в чем: а если попробовать сосредоточиться только на нон-фикшн, или на фантастике, что мы потеряем? Почему можно работать только вот так - то наталкиваясь на следы саламандры, которая убегая прожгла паркет, то оказываясь в давке в маршрутке?

Каждый работает так, как умеет - кто-то пишет яркие и глубокие тексты, опираясь на очень скупой бытописательский материал, кто-то напротив, вообще отбрасывает реальность и парит где-то там, в области чистой дистиллированной притчи. Лично мне интересна вот такая осциллирующая ситуация, поскольку как мне кажется, мы на самом деле живем в мифе, а не в реальности - поскольку наше мышление мифологично. И все, что мы видим, воспринимается через эту мифологическую призму, в которой реальность преломляется довольно причудливо. Мы как бы готовы принять чудо - и в то же время постоянно отбрасываем возможность чуда как явления. Логика нам говорит "этого не может быть!", а мифологическое сознание говорит "а вдруг?". Каждый, если его спросят, вспомнит об очень странных житейских эпизодах, моментах, о необъяснимых явлениях, и как с этим быть, непонятно. Кстати, герой вовсе не собирает материалы о некоей группе, он врет. Это прикрытие. У него другие задачи и другие цели.

 

Вот еще о главном герое: мы о нем знаем совсем немногое. Почти до самого конца. Он кажется чистым наблюдателем, человеком без свойств, чьи попытки видеть “будят” окружающий, “автохтонический” мир. И кажется, этот мир стремится всеми силами отторгнуть наблюдателя, выставляя защитные блоки. Расскажи о том, как выстраивается отношение наблюдатель - наблюдаемое, и о месте повествователя - где здесь его голос? Ведь автор - тоже наблюдатель, в том числе наблюдатель наблюдателя.

Автор, когда речь идет о герое, вообще старается устраниться. Герой - не автор, он, вроде, беззащитен перед авторским произволом, но когда он начинает действовать и говорить, автору лучше заткнуться. Я человек не склонный к самолюбованию, но свои книги перечитываю с удовольствием, потому что не воспринимаю их как свои - просто как книги, которые хотелось бы почитать. Мне очень трудно задним числом восстановить мотивации и поступки героев, они как бы отчуждаются. В этом романе герой - а они там у меня все культурные и апеллируют к Проппу и прочим умным вещам - воспринимается этими самыми автохтонами как инкарнация рыцаря, пришедшего в Опустошенные Земли, которыми правит Увечный Король. Один из персонажей это говорит открытым текстом. Это, конечно, обманка, потому что у героя совсем другие цели и другой архетип, как это выясняется в конце. Но поскольку романный Город - это такая замкнутая самоподдерживающаяся структура, то она реагирует на появление чужеродного тела чисто инстинктивно. И то, что герой - "человек без свойств", эти реакции как бы обостряет, делает их более заметными, более беспримесными. Наблюдаемое в конце концов начинает влиять на наблюдателя, как это всегда бывает. Наблюдаемое и есть - наблюдатель. И автор тут совершенно уже не причем.

 

В романе мы встречаемся кажется со всеми искусствами какие только бывают (кроме разве что литературы) - это и опера, и живопись, и фигуры восковые, и городская архитектура. Это создает впечатление некоторой искусственности самого Города. Так и было задумано? Этот Город такой и есть?

Литература там тоже есть, там все, в сущности, крутится вокруг литературы, причем в самых разных ее проявлениях, вплоть до глубоко неприятного мне демонстративного, жеманного жизнестроительства литераторов Серебряного века. Просто эта литература растворена во всей ткани романа - если серьезно заняться подсчетом упоминаемых и подразумеваемых литературных текстов, окажется что их несколько десятков. Есть даже реконструированные, сконструированные тексты некоего провинциального альманаха 20-х. Но Город искусственный, конечно. Причем насколько именно он искусственный, где границы этой искусственности, мы так до конца и не знаем. И не только потому, что туристский миф в нем постепенно вытесняет реальную историю - не без помощи нашего героя.

 

Есть здесь и еще одно искусство, которые встречается в романах не часто - это кулинария. Герой, как только попадает в Город, сразу начинает есть и продолжает. Причем блюда описываются подробно и визуально ярко. Вот какую роль в структуре романа играет еда? Почему ей отдано такое внимание?

Про секс и про еду читать всегда приятно, но писать про секс хорошо удается немногим. А про еду почему-то у всех получается. Потому хороших книг про еду гораздо больше, чем хороших эротических романов. А если серьезно, то еда один из самых важных и значимых раздражителей в определенных социальных условиях и контекстах. И повышенный интерес к еде при внешнем благополучии социума часто знак подмены, скрытого неблагополучия. Или фальши. Или отсутствия будущего, экзистенциального тупика. Здесь еще это, конечно, туристская фишка. Места, ориентированные на туризм, могут предложить пришельцам архитектуру, городские легенды и местную кухню. Ну и еще культуру, конечно, но культуру-лайт, такой джентльменский набор, mustsee. В определенных условиях даже Эль Греко, Босх или Да Винчи выполняют роль такой культуры-лайт, хотя и не заслуживают этого, конечно.

 

В одном из эпизодов герой попадает в некий дом, где он знакомится с сильфом. Ну это-то как раз дело обычное. Но вот что мне так и осталось непонятным - в каждой комнате этого дома - телевизор и всегда - и днем и ночью, по всем телевизорам идет трансляция футбола, с отключенным звуком, но непрерывно. Намекни, почему футбол и почему его нельзя выключить?

Мне и самой непонятно, но футболистов выключить никак нельзя.

Отрывок из романа "Автохтоны"

Вопросы Марии Галиной задавал Владимир Губайловский