Пример

Prev Next
.
.

15 мая 2016 года исполняется 125 лет со дня рождения Михаила Булгакова. Редакция «Нового мира» объявила Конкурс эссе, посвященных Михаилу Булгакову.

Условия Конкурса по ссылке.

Эссе принимались на с 16 февраля по 25 марта 2016 года.

Все эссе, поступившие на Конкурс, можно прочитать здесь

31 марта объявлен шорт-лист Конкурса.

Победители Конкурса, чьи эссе будут опубликованы в журнале “Новый мир”, 2016, № 5 будут объявлены не позднее 10 апреля.

 

 

ШОРТ-ЛИСТ Конкурса эссе к 125-летию Михаила Булгакова

На Конкурс поступило 120 эссе, в шорт-лист вошли - 23.В списке они перечислены под номерами, под которыми были зарегистрированы на странице Все эссе.

1. Александр Мелихов. Писатель, эссеист. Санкт-Петербург. Из элиты в попсу

2. Александр Моцар. Поэт, прозаик. Буча, Киевская обл. Кальсоны Булгакова

3. Вениамин Кисилевский. Прозаик. Ростов-на-Дону. Сказка

6. Александр Чанцев. Писатель, эссеист, критик. МАБ, джентльмен-фаустианец

8. Демьян Фаншель. Поэт, эссеист. Кельн. Невидимые миру кукиши, или Игемон

9. Андрей Новиков-Ланской. Писатель, журналист. Голография мастера

12. Эмилия Деменцова. Критик, эссеист. "Мастер и Маргарита": черт знает что

18. Константин Фрумкин. Журналист, философ, культуролог. Изначальная обреченность: тема судьбы в драмах М.А. Булгакова

24. Андрей Царев. "Мастер и Маргарита" А. Петровича (1972): почему именно этот фильм

27. Галина Щербова. Поэт, писатель, критик. Смешно до ужаса (роман «Мастер и Маргарита»)

31. Валерий Малиновский. Свободный журналист. Находка. Хобби для Амэ-но-Удзумэ

45. Александр Бутенин, специалист по PR, историк, поэт. Санкт-Петербург. Господин средней руки. 

47. Елена Долгопят. Писатель. Полёт

52. Марина Попова. Художник, писатель. Монреаль - Москва. Булгаков

58. Алексей Смирнов. Писатель. Мираж и металл

64. Александра Юнко. Под знаком «М&М»

69. Варвара Хомутова. Преподаватель. Искусство копирайтинга, или Мастер и ©

77. Борис Савич. Сердце мастера

79. Татьяна Северюхина. Преподаватель. Ижевск. Несколько записей ассоциаций по поводу «Записок юного врача»

80. Чувашова Александра. Ученица 8 класса школы № 64. Макеевка. Булгаков

99. Галина Дербина. История болезни Пилата

108. Ирина Слепая. Дортмунд - Москва. Освобождение

114. Никита Григоров. Студент. Киев. Снег

 

Мы поздравляем всех вошедших в шорт-лист.

 

1. Александр Мелихов, писатель, эссеист

Из элиты в попсу

Московской осенью 1921-го к дочери обратившегося в коммунистическую веру генерала, подрабатывавшей машинописью, явился очень бедно одетый молодой человек с просьбой поработать в кредит: он вернет долг, когда его сочинение «Записки на манжетах» выйдет в свет. Ужасы Гражданской в «Записках» выглядели прямо-таки аппетитными.

Генеральская дочь-машинистка через несколько лет получила от автора билеты на «Дни Турбиных». Спектакль был потрясающий, вспоминала она почти через полвека, были истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь. Именно эта пьеса, удручающе обеднившая и схематизировавшая дивный роман, в первый раз превратила Булгакова в гения мгновения.

Но и травля поднялась не чета осетинской. Булгакова прямо обвиняли в воспевании белогвардейщины, и не только мелкая рапповская нечисть, но и сам глыбастый Владимир Маяковский: «На ложу в окно театральных касс тыкая ногтем лаковым, он дает социальный заказ на «Дни Турбиных» Булгакову». Он — это буржуй, слепленный Агитпропом фантом. И в «Клопе» списочек слов, не доживших до светлого будущего — бюрократизм, богоискательство, бублики, богема, — тоже завершается Булгаковым.

Зато его поклонником оказался снова горец: «Что касается собственно пьесы “Дни Турбиных”, то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: “если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело окончательно проигранным, — значит , большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь”, “Дни Турбиных” есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма».

Однако к пьесе двадцать восьмого года «Бег» — лучшей русской пьесе 20 века — Сталин отнесся не столь либерально: Булгаков-де не показал, что все его очаровательные персонажи «оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что они сидели на шее у народа (несмотря на свою “честность”), что большевики, изгоняя вон этих “честных” сторонников эксплуатации, осуществляли волю рабочих и крестьян и поступали поэтому совершенно правильно».

Булгаков же в письмах Сталину прямо признавался, что считает интеллигенцию «лучшим слоем в нашей стране», противопоставлял революционному процессу Великую Эволюцию и просил, раз уж в России он «немыслим», выслать его за границу, — или дать работу в театре, не режиссером, так рабочим сцены. Однако, когда через несколько дней после самоубийства Маяковского Сталин позвонил ему лично, Булгаков сказал, что русский писатель не может жить вне родины, — и получил должность в Московском художественном театре, хотя в глубине души наверняка рассчитывал на большее.

За оставшееся ему десятилетие Булгаков написал еще несколько отличных пьес, которые то почти доходили, то даже ненадолго выходили на сцену, чтобы тут же быть снятыми с треском и улюлюканьем, и коллеги уже считали его полным лузером. Когда в шестьдесят седьмом из небытия возникли «Мастер и Маргарита», даже университетская молодежь слыхом не слыхивала такого писателя. Который тут же сделался орудием черни. Это не ругательство, это диагноз: этим именем Цветаева окрестила всех, кто использует поэзию в политических целях. Чернь бывает и благородная, борющаяся с тиранией — именно благородная чернь избрала роман средством борьбы с советской властью. А чернь неблагородная мстила благородной, стараясь чинить возрождению Булгакова всяческие препоны и тем самым снова превращая его из блистательного поэта в гения мгновения.

Его пытались использовать и натуры, если так можно выразиться, чрезмерно возвышенные, силясь произвести его то в светского богослова, чья вакансия в то время была пуста, то в философа — Толстой и Булгаков, Достоевский и Булгаков…

Примерно тогда же за границей вышло и «Собачье сердце» — не зря обнадеживал Остап Бендер: Европа нам поможет! Европа начала помогать Булгакову еще при его жизни — например, для пикантности вставляли в его «Зойкину квартиру» имена Ленина и Сталина в шутовском контексте, и Булгаков писал беспомощно-грозные письма, умоляя не губить его подобными забавностями.

— Вообще я иностранцев побаиваюсь, — жаловался Булгаков Ильфу. — Они могут окончательно испортить мне жизнь. Если говорить серьезно, я не получаю никакой радости от того, что они переиздают мою «Белую гвардию» с искажениями, их устраивающими, или где-то играют «Дни Турбиных». Ну пусть играют, черт с ними! Но что они там про меня пишут? Будто я арестован, замучен в Чека, помер… Послушайте, вы объяснили бы им, что так нельзя! А вы заметили, что они приходят в возбуждение не от литературы нашей, а лишь от тех писателей, кто у нас хоть чуточку проштрафился?

Мы заметили. Чернь повсюду суетится в первых рядах. Но все-таки не она определила триумфальное шествие «Мастера и Маргариты» сначала по России, а потом и по всей планете.

Разуверившийся в Боге мир упивался и упивается сказкой, в которой на помощь беспомощному Добру приходит обольстительное Зло: затравленного писателя освобождает из сумасшедшего дома и дарует ему вечный покой в тихом прелестном уголке с верной подругой не добрый ангел, а сам дьявол собственной персоной. Его свита, изображенная с редкой выдумкой и яркостью, превратилась в героев отдельной субкультуры. Литературный мир Москвы написан в манере блистательного фельетона, но надо при этом заметить, что Булгаков, сводя счеты, не запятнал кровью руки любимых героев — уничтожен лишь умник, глумившийся над Христом. Хотя и сам Булгаков рисует Иешуа всего лишь наивным и проницательным проповедником. Для истинно верующего это снижение метафизики до легенды, вероятно, кощунственно, но для многих советских читателей, предельно далеких от религии, такая трактовка была потрясением, не принизив, но приблизив христианство к их атеистическим душам.

Однако сегодня, когда православие приходит в российские школы без художественных посредников (студентом-медиком Миша Булгаков ужасал мать, супругу профессора-богослова, своим бунтарским безбожием), о дальнейшем дрейфе образа Иешуа можно только гадать. Но пока что, по опросам школьников, их любимцем оказывается Воланд, а не Иешуа, победитель, а не беспомощная жертва. Что святость — тоже сила, заметить очень трудно, особенно в юности.

Если вглядеться в массовое бытование романа, можно обнаружить, что молодежью он используется больше для прикола — есть и такой способ утилизации. Но имеется в романе и отличная основа для мелодрамы — сериал уже есть, теперь появился и мюзикл. Культ сценичности — вот отчего метафизические, то есть внеисторические силы у Булгакова обретают сугубо конкретный средневековый реквизит, — плащи, шпаги, кони…

Жаль только, что в этом зрелище гром и блеск заслонили трагедию бесконечной усталости.

 

2. Александр Моцар, поэт, прозаик. г. Буча, Киевская обл.

Кальсоны Булгакова

Когда справедливо говорят и пишут о Михаиле Булгакове как об авторе, который в свои произведения вписывал моменты собственной биографии, я вспоминаю о кальсонах. Ибо является мне Мастер именно в таком виде.

Впервые эта деталь туалета заметалась между адскими братьями-близнецами Кальсонерами, которые погубили несчастного Варфоломея Петровича Короткова.

Далее в кальсонах щеголял по стольному граду Парижу генерал Чернота. Как это было? Читайте пьесу «Бег»: «Входит Чернота. Он в черкеске, но без серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного цвета. Выражение лица показывает, что Черноте терять нечего. Развязен».

Можно также упомянуть и авантюриста Аметистова, который явился в совершенно невозможном виде – рваных штанах – на квартиру к своей сестре Зойке, чем испугал её чрезвычайно. Впрочем, штаны, хоть и рваные, – лучше, чем кальсоны. Но всё-таки оставим и Аметистова в этой почтенной компании.

Самый яркий персонаж в кальсонах во всём творчестве Булгакова – безусловно, Иванушка Бездомный. Это именно он… впрочем, пересказывать «подвиги» несчастного Ивана здесь не стоит по причине немыслимой популярности этих самых подвигов.

Но находились и скептики, смотревшие на Ивана с нескрываемым раздражением: «Ты видел, что он в подштанниках? ... Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в одном случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место – в отделение милиции!». Именно так прокомментировал явление Бездомного и беспорточного Ивана в ресторан «Грибоедов» Арчибальд Арчибальдович – директор вышеуказанного ресторана.

Знал ли почтенный Арчибальд Арчибальдович, что Иван не первая жертва появившегося в Москве «иностранца-консультанта», оставшаяся без одежды? Вспомним сеанс черной магии, после которого дамы, по слухам, в одних панталонах бегали по улицам Москвы.

Вспомним и о безусловной сволочи – Алоизии Могарыче, который, хоть и не по своей воле, предстал перед Воландом в одном белье. И лично я уверен, что это бельё было сомнительной свежести. Может быть, из-за этого маэстро Воланд побыстрее спровадил этого негодяя с глаз долой. Вот, послушайте, что было дальше: «Опомнившись примерно через сутки после визита к Воланду в поезде где-то под Вяткой, Могарыч убедился в том, что, уехав в помрачении ума зачем-то из Москвы, забыл надеть брюки, но зато непонятно для чего украл совсем ненужную ему домовую книгу застройщика. Уплатив колоссальные деньги проводнику, Алоизий приобрёл у него старую и засаленную пару штанов и из Вятки повернул обратно».

Но не только эти… не только они, но и сам романтический Мастер… ах, Мастер! Рано ты зачеркнул, вычеркнул себя. Тебя вернули из пустоты безумия. Тебя вернули из забвения. Тебя вернули оттуда, откуда никто вернуть не может. Никто. Разве что любовь – настоящая, верная, вечная. И кто сказал тебе, что её нет на этом свете… так же, как и на том.

Перед тем как отправиться на тот, ты сидел и встревожено слушал Азазелло: «Разве для того, что бы считать себя живым, нужно непременно сидеть в подвале, ммея на себе рубашку и больничные кальсоны?».

Но оставим их всех. Поговорим о Булгакове.

Мне кажется, а значит, показания мои не ясны, что сам Булгаков испытал бестолковое положение своих героев.

Представим февраль или, скажем, март 1920-го года. Булгаков только что перенес заболевание тифом. Это верная жена Татьяна Лаппа вытянула его из этого небытия. И вот идёт он по улицам Владикавказа в исподнем, по-детски беспомощно пугаясь взглядов прохожих…

Впрочем, может быть, что всё это мне показалось.

29.07.2015 Буча

Писано примерно в 300-х метров на восток от дачи Булгаковых.

 

3. Вениамин Кисилевский, г. Ростов-на-Дону, прозаик, член СРП.

Сказка. Памяти Михаила Булгакова

Этот дом состарился вместе со мной. Невзрачный, неказистый сейчас, когда-то он, восьмиэтажный щеголь, был красой и гордостью Москвы. Аспидно-черные мраморные плиты обрамляли его глянцевый, румяный фасад, а за про-сторной стеклянной дверью поблескивала золотым галуном фуражка бородатого швейцара–диво по тем временам. И золотом же сияли над входом огромные лепные буквы: «Дом Драматурга и Литератора».

Я прожил в нем больше восьми десятков лет, кого только не перевидел, ка-ких только историй не наслышался. Юрка Ситник, давний дружок мой и сосед, подбивал меня даже воспоминания накропатьоб именитых наших жильцах – ведь какие люди обитали, имена и нравы какие! Один Берлиоз Михаил Александрович, легендарный председатель МАССОЛИТа, чего стоит! А критик Латунский! Да только ли! Правду сказать, я и сам об этом подумывал, да все как-то руки не доходили. А теперь уж, видать, и не дойдут – годы не те, память изрядно потускнела, настроения нет… Нет уже и Ситника, в прошлом году схоронили. Последнего, кто, кроме меня, был свидетелем тех невероятных событий. Но главному из них, самому фантастическому, отказывался верить и Ситник. Показалось, говорил, тебе со страху или вообще приснилось. И сказки, посмеивался он, никакой не было. Порой едва до драки у нас не доходило.

Не показалось мне это и не приснилось. Мне тогда пяти еще не сравнялось, но помню все отчетливо, каждое слово, точно не вплелись между тем днем и нынешним долгие годы. И живу я в той же квартире на третьем этаже, в той же комнате, где стояла когда-то моя детская кроватка с сетчатыми боками…

Я проснулся от ужасного шума и грохота.

- Мама, - позвал, - я боюсь.

- Не бойся, маленький, - ответил мне женский голос, но почему-то не мамин. – Это мальчишки окна били.

- Из рогатки? - спросил я.

- Из рогатки, из рогатки.

У Юрки Ситника с нашего этажа была рогатка, я сразу подумал на него. И вдруг сообразил, что голос я слышу, а того, кто говорит, почему-то не видно.

- А ты где, тетя? - забеспокоился я.

- А меня нету,- ответила она, - я тебе снюсь.

Лязг и звон прекратился, тихо сделалось, я поверил и снова закрыл глаза.

- Хочешь, - прошептала мне на ухо, - я тебе сказку расскажу?

Веки у меня слипались, еле хватило сил кивнуть.

- Расскажу тебе сказку про тетю, у которой не было детей и счастья тоже не было. Она сперва долго плакала, а потом стала злая…

Но вот что дальше с той тетей из сказки случилось, я не помню, врать не буду.

Вскоре я опять пробудился, потому что засвистели на улице милицейские свистки, забегали, закричали люди. Снова начал я звать маму, однако никто не откликнулся и того хрипловатого женского голоса тоже не услышал. А на подо-коннике, увидел потом, лежал большой тяжелый молоток. У нас такого не было, это и мама потом сказала, и отец подтвердил. Кто, если не та женщина, мог его оставить? Этот молоток и сейчас у меня хранится, я, сам толком не пойму отчего, до-рожу им, как иные фамильными драгоценностями. И не показываю никому. Иногда вдруг такая тоска к сердцу подступает, я достаю его из шкафа, разглядываю, вспоминаю… Мерещится что-то…

Не верил мне упрямый Ситник, никто не верил, а ведь была, была она, та женщина с хриплым голосом, и сказка ее была, уж я-то знаю. И простить себе не могу, что сразу заснул тогда, не дослушал ее до конца, не узнал, чем там все у этой тети закончилось…

 

6. Александр Чанцев. Писатель, эссеист, критик

МАБ, джентльмен-фаустианец

М.А. Булгакова (так, с именем и отчеством – Булгаков не любил запанибратства и был, конечно, прав) принято сейчас не любить. Ожидаемая расплата-расчет детей с теми отцами, которые слишком превозносили его в предыдущие десятилетия. Бывает и пройдет.

А на Музее Булгакова в Киеве, на Андреевском спуске, висела (если верить новостям) табличка, что лучше не входить тем, кто поддерживает Крым. В том музее, где несколько лет назад – изобретательная экспозиция, увлеченно экзальтированная экскурсовод, а рядом – статуя с натертым бронзовым носом МАБ. Пройдет и это? «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал» («Белая гвардия»).

МАБ пахнет выжженной на солнце красной с золотым обложкой, летом на даче, перелом 7 и 8 классов, в шезлонге, среди травы, тогда еще больше бабочек и мягче солнце, не сгореть. Засушенной среди страниц фиалкой. Вложенными рисунками. Фантазиями о сатане. Мечтами, разумеется, о personal Маргарите. Перечитыванием «МиМ» до заучивания наизусть – лучше стихов, что в школе по домашке! Самым главным местом на самой важной книжной полке. Разросшимся – еще избранное (серый том), «Записки юного врача» (ч/б, в очень мягкой обложке), собрание сочинений (черное), несколько воспоминаний, немного подозрительный, на взгляд на те 90-е из ныне, сборником «Великий канцлер» с первой версией «Мастера» и другими черновыми вариантами. Сборник куплен в букинистическом киоске на «Молодежной», где тогда, в соседстве рынка, иногда постреливали. Не осталось ни рынка, ни тени киоска на асфальте – все прошло?

Банально сказать, но МАБ – так же близок, хоть и не перечитываю его теперь каждый год. Как, к теории тех рукопожатий, на два года младше Булгакова училась на медицинском факультете Киевского университета моя прабабка Мария Васильевна Чанцева. Булгаков умудрился проучиться 7 лет, бабка в те годы отличалась сражающей на повал красотой – тут и о «кровь – великое дело» при еще одной перетасовке карт говорить можно было бы.

Чем же был тогда для 13-летнего меня Булгаков? Всем – тогда же открытый двухтомник упоительного Бабеля и черноземного Платонова соревновались за 2 и 3 место, на первое – не претендуя.

Так чем же? Позволю себе крайне нескромно попутать русскую литературу и себя. Это же, в конце концов, в стиле самого МАБ, чередовать главы коммунально-кухонных скетчей и самой возвышенной метафизики в «МиМ» (мим тут не зря, он не всегда показывал свое лицо и много играл).

Он действительно играл, искрился шампанскими шутками, когда русская литература была тяжеловесно серьезна.

Но при этом знал себе цену, был джентльменом в бабочке (одна ремарка – открывая ночью дверь, Борменталь стыдливо прикрывает горло без галстуха), был на – сознательной дистанции. Так отодвигая тех наших литераторов, что тянутся то к стакану водки, то обниматься, то в петлю.

Западник, он даже пороками отличался какими-то не русскими: не пьянствовал, а колол морфий, любил изысканную кухню, не развратничал, а с каждой из трех прекрасных жен все ближе подступал к своей Беатриче.

Он пел дом, когда революция и гражданская война выгнала всех со своих мест. Изразцы, абажур, печь – и холодный лунный крест над Святым Владимиром над Днепром: те страницы, которые, хоть и страшно перечитывать детские книги, все также греют и привечают.

Там же, в «Белой гвардии», МАБ слагал гимн семье – и целановский плач о том, что она развеяна «вихрями враждебными». Семья стала потом, в «МиМ», как сейчас бы сказали, нуклеарной, он и она, вечные любовники, что выживут и после смерти. И кто назовет в нашем ХХ веке (два Андреевских креста – опять же символично!) таких же Ромео и Джульетту? «Да отрежут лгуну его гнусный язык!»

Но, кажется, главным было, что как со Сталиным Булгаков был в особых отношениях – да, писал ему, о нем, но вел себя точно достойнее многих и того же Пастернака (хотя, о боги, зачем сравнивать, мы тогда не жили, не выбирали – жить или не жить!) – так и с сатаной. Жуткий диавол, смешной чертяка, бесконечные бесы мелкие и среднекалиберные – тут не до «второй свежести», ассортимент был традиционно богат, на прилавке не залеживался. Но сатана-джентльмен, сатана-Джеймс Бонд (принимает же Иванушка Бездомный за шпиона), такой, которому и Маргарита отдаться была бы в принципе, ведьмой, не прочь? Фаустианский (западник Булгаков!), алхимический, нагруженный тем скопом религиозно-культурных отсылок, о самой возможности которых девственная, как тот же Иванушка Бездомный, русская литература услышала только в эпоху импортного постмодернизма?

А Христос, который и не Христос вовсе, а Иешуа Га-Ноцри (имя сознательно остраняет), «без пафоса», а ходит и записывает за ним Левий Матвей все «неверно»? Да, «в белом венчике из роз» прошелся Христос у Блока, но то был 1917 год, да и шокировало изрядно. Следующий подобный «свойский» Спаситель появился, кажется, только в «Jesus Christ Superstar» (как из «Онегина», МАБ бы напевал из рок-оперы, спорю с Воландом!).

А их союз, Бога и дьявола, «часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»? Богомилы, катары с альбигойцами – в России и ересей таких не было, больше незыблемость самих обрядов обсуждали. А тут - на тебе! Внук настоятеля церкви, сын профессора Киевской духовной академии, а сам врач, натуралист, он знал как отечественную духовную традицию, так и западную рационалистическую линию, скрестив их так, что Бог или черт его знает – создал он самый религиозный или атеистический роман в те стальные годы.

1929 - 1940 – только, кстати, вдуматься, что кого-то тогда интересовали новое Евангелие, сатана, ведьмы, средневековые алхимики и прочие висельники. Воображать и реконструировать тут можно вообще очень многое, хоть пиши альтернативную историю. Каким бы Булгаков дописал роман, создал еще одну, финальную редакцию, если бы не помешала смерть? Что было бы, если бы арест, как с Мастером, состоялся, а печки Лубянки отверзлись рукописи, как первому роману Д. Андреева (что было тогда в воздухе, кроме ртутно-чугунного морозного хруста, что люди работали величайшими духовидцами всему вопреки?)? Получилось бы у вдовы Елены Сергеевны издать роман раньше – куда повернула бы наша литература, ругали бы его дети тех, кто читал тогда журнал «Москву» за ночь?

У Булгакова самого была совершенно другая перспектива – не он ли писал о глобусе, изображение которого увеличивается по желанию, как на нынешнем айфоне. «Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот это знает» - вся оптика «дьявольского» «МиМ» по сути возвышенная, вознесенная: с Воробьевых гор, из верхних окон, с крыши Дома Пашкова. И жизнь, как с Фаустом, играла с ним жестокие шутки, заставляя расплачиваться за открытые тайны. Фаустианец-евангелист МАБ, будучи джентльменом, и в нужде расплачивался вовремя и сполна.

 

8. Демьян Фаншель. Поэт, эссеист. Кельн.

Невидимые миру кукиши, или Игемон

Помните, как ХХ веке называли победители свой победивший класс?
Правильно: «гегемон».
Почти 100 лет: скажешь: «гегемон», - ничего объяснять не надо.
Никому.
Потому что чаще – некому.
А Михаилу Афанасьевичу, вот, Булгакову, пересмешнику и кощуну – вечно ему что-то объяснять себе надо было.
Себе – в первую голову. На свою голову.
Объяснять – освежая устоявшиеся, под неустанной заботой, т.ск., и руководством, новосемантические наши архетипы.
Проверяя на прочность концепты победителей.
Вечно ему надо было..
Опасное дело.
Но – весёлое.
Такой вот Булгаков был – первый московский концептуалист. Первейший.
Нет, лучше – с большой буквы – как «Первый Московский Медицинский» –
Первый Московский Концептуалист. Прототип. Одновременно – замечательнейший писатель магического классического направления.
Концептуалисты, они – вообще, в основном – на классической почве растут.
О чём это ?
А об – освежениии и проветривании быстропортящихся, за столько лет слежавшихся концептов наших.
Ну вот возьмём, хотя бы, наиболее часто в романе «Мастер и Маргарита» упоминаемое, официально устоявшееся звание: «игемон».
Нет: запоминается – и плащ всадника «с кровавым подбоем», и другое – звание прокуратора Иудеи, и знаковое имя – Пилат.
Но!
Наиболее частотное, наиболее повторяемое – акцентированное! – обращение к прокуратору в романе: «игемон».
Уже в первой окончательной редакции романа, в середине опасных 30-х – акцентированное.
Оставленное – и к 37-му, и к дальнейшим трём небезопасным годам..
Достаточно, достаточно у нас было пушкиноведов в шинелях – «из железных ворот ГПУ», - чтобы...
Нет?
А, может – не достаточно?
Может я - первый? (Не льсти, не льсти. Художник.).
А может, - просто: читатели энциклопудий, пушкиноведы, знатоки античности, читавшие рукопись в поздних 30-х, проталкивающие её, купированную, через 30 лет в журнале «Москва», оказались – настолько порядочными, что ...?..
И – не донесли?
Загадочно. Не может быть, чтобы юный, или не очень юный читатель, наткнувшись в романе на «игемона» – не потянулся бы к полке с тяжелыми коричневыми томами. К потрёпанным корешкам..?.. Не говоря – Чудакова..
Но, - как бы там ни было. Смотрим в словаре, смотрим в энциклопедии:
«... ИГЕМОН (греч. hegemon, предвожу, от ago, веду, гоню (Родственник агонии. - Д.Ф.)). Начальник области.
("Объяснение 25000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с означением их корней". Михельсон А.Д., 1865)
ИГЕМОН - первенствующей, главенствующий, то же, что ГЕГЕМОН. ("Полный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русском языке". Попов М., 1907)»
Так вот: «игемон» – то же, что «гегемон»! – это и есть Пилат.
Гегемон – это Пилат.
Вот и весь сказ.
Опасный, опасный был человек, Булгаков! Не наш человек. Белая косточка. Белая гвардия, одним словом.

 

9. Андрей Новиков-Ланской. Писатель, журналист.

Голография мастера

Если справедливо, что в поэзии важнее слух, а в прозе – зрение, что в поэте больше от музыканта, а в прозаике – от живописца, то Михаил Булгаков - прозаик par excellence. Он – живописец в том смысле, что все свои главные вопросы – метафизические, нравственные, эстетические – он переводит на язык линий и красок, решая их пластически.

Вспомним, с чего начинается роман «Мастер и Маргарита», при этом обратим внимание на цветовую гамму. «В час небывало жаркого заката» появляются два человека: один, одетый «в серенькую пару» и в очках «в черной роговой оправе», другой – «рыжеватый», «в жеваных белых брюках и в черных тапочках». Черный, белый, серый, рыжий – колорит первой сцены не изменится на протяжении всего текста романа, читателя ожидают сотни страниц с черно-белой гаммой и разнообразными огненными оттенками, от желтого до красного – уж точно во всех ключевых эпизодах.

Вот палитра первой встречи Мастера и Маргариты. Начальная краска – желтая, нам сразу показывают «отвратительные, тревожные желтые цветы». Желтая краска явно не нравится Мастеру – «нехороший цвет!» Желтые цветы ярко выделяются на фоне «черного весеннего платья» и «черной перчатки с раструбом». Мастер следует за «желтым знаком» и идет вдоль «желтой грязной стены». Цветы скоро тоже станут грязными, будучи дважды выброшенными – в канаву и на мостовую.

А вот какие краски кладет автор в другом ключевом фрагменте, описывающем акт сожжения Мастером своего opus magnum. Исходная ситуация – темнота, потом быстро появляется свет: «Шаря в темноте, я еле сумел зажечь лампу». Дальше снова тьма, испуганному герою кажется, что «тьма выдавит стекла» и он захлебнется в ней, «как в чернилах». Впрочем, скоро Мастеру «хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова» – пришел черед света, который дает огонь. После чего кладутся еще две белые краски, когда Мастер «зажег свет» и «нашел бутылку белого вина». Белый цвет немедленно сменяется черным, когда Мастер достает «черновые тетради» и начинает их жечь. Здесь появляется желтая краска, «желтизна неудержимо поднималась снизу вверх».

Бумага рукописи тем временем почернела. Внезапно возникшая Маргарита выхватила манускрипт из печки, сбила огонь, после чего «аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула их в бумагу»: почерневшие листки и белая бумага. Графически монохромна и последняя картина этого эпизода. Маргарита уходит, и последнее, что видит Мастер – «полоску света», а также «черный силуэт на пороге наружной двери и белый сверток». Черное и белое – безупречный ритм чередования. При этом мы помним, что свою историю Мастер рассказывает Ивану Бездомному темной ночью при лунном свете в белом антураже палаты сумасшедшего дома.

Наверное, смысловой кульминацией этого черно-бело-огненного внутреннего сюжета является сцена знакомства Маргариты с Воландом, когда мессир играет с котом в шахматы в нехорошей квартире, освещенной огнем свечей: черные и белые фигуры на черных и белых клетках. Маргарита с удивлением видит, что фигуры на шахматной доске – живые: «Совершенно расстроенный король в белой мантии топтался на клетке, в отчаянии вздымая руки. Три белых пешки-ландскнехты с алебардами растерянно глядели на офицера, размахивающего шпагой и указывающего вперед, где в смежных клетках, белой и черной, виднелись черные всадники Воланда на двух горячих, роющих копытами клетки, конях». Хотя шахматная игра – одна из самых банальных метафор жизни, в случае с Булгаковым она приобретает совершенно особое содержание.

Итак, текст романа насыщен черными и белыми красками, светлыми и темными пятнами, а также разнообразием огненных оттенков – вполне в духе Рембрандта. С одной стороны, символику самих красок интерпретировать легко – с другой стороны, в тексте романа они, как правило, не несут сложной смысловой нагрузки. Это просто свет и тьма, авторское зрение фиксирует их постоянное присутствие, чередование и сочетание. Думается, что мелкие цветные детали пронизывают весь строй произведения отнюдь не просто так, не случайно. Эта картина отражает фундаментальные мировоззренческие установки автора.

Сказать, что сознание Булгакова диалектично – ничего не сказать. Его дуализм тотален, бинарностью его художественного сознания созданы и наполнены все элементы его текстов. Если есть в русской культуре свой зримый инь-ян, свой гностицизм и манихейство, то сейчас мы имеем дело именно с ним. В универсуме Булгакова существуют две силы и два мира – света и тьмы, а человеческое пространство, будь то исторический социум или душа отдельного человека – поле их столкновения и слияния. Стихия, образующаяся при этом – огонь, с его белизной света и чернотой угля.

Подлинная человеческая жизнь предстает как путь через жертвенное огненное чистилище. От человека требуется гореть и сгорать – в любви, творчестве, страдании, смерти. То, что не горит, - не настоящее. Поэтому вслед за гоголевской рукописью сгорает роман о Понтии Пилате, как сгорает от страсти и его автор. Поэтому солнце сжигает Иешуа, привязанного к столбу в Ершалаиме: вся сцена казни написана исключительно «огненным» языком (во всяком случае, до тех пор, пока на небе не появляется грозовая туча правильной окраски: «края ее уже вскипали белой пеной», а «черное дымное брюхо отсвечивало желтым»). На состоявшееся огненное восхождение небо отвечает водой: на Иешуа обрушивается ливень, к сжегшему рукопись Мастеру приходит мокрая от дождя Маргарита. При этом жертвенное сгорание обратимо: мы помним, что возвращаются и Иешуа, и рукопись.

Ворота в человеческий мир – огненные. Из закатного пламени появляется в Москве Воланд, на закате же и при отблесках пожара торгсина и Грибоедова он прощается с городом. Через огонь камина к нему на бал приходят его инфернальные гости. «Пылающей адской болью головой» сопровождается появление Иешуа в романе, а уход его – черным небом, из которого «вдруг брызнуло огнем».

Думается, что главный источник мощнейшей булгаковской энергии – переживаемое им столкновение света и тьмы. Это самая глубинная коллизия, присутствующая в человеческой душе. Нет более базового представления, чем двойственность, присущая миру и человеку – с ритмом чередования, напряжением и потенциальным единством, и этот общий мировоззренческий заряд последовательно проецируется на все уровни текста и сложно проявляется в них. Какую бы часть романа мы ни взяли, мы увидим все то же – визуальное сопряжение в деталях светлых и темных тонов, соотносимых с символическим посылом романа, сталкивающим силы Света и Тьмы.

Это свойство любой части содержать в себе информацию о целом называют голографическим принципом. На сколько бы кусков мы ни разрезали голограмму, каждый из них будет нести целое изначальное изображение. Автор «Мастера и Маргариты» реализует принцип голографии в полной мере – от первого до последнего абзаца, в котором темной ночью луна «обрушивает потоки света» и «разбрызгивает свет во все стороны».

 

12. Эмилия Деменцова. Критик, эссеист, креативный редактор кинокомпании «Спутник», аспирант факультета искусств МГУ им М.В. Ломоносова.

"Мастер и Маргарита": черт знает что

Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы… Тьма тоннеля, лязг металла, отблески света. Но не поезд движется навстречу зрителям, а человек, тянущий железную кровать. Пружины ее целы, а нервы человека расшатаны, потому что не железные. Он сам поставил на себе крест, взвалил его и несет. В гору не идет, кругом Голгофа.

О театральном романе автора с МХТ много написано, рассказано, снято. «Белая гвардия» (минувшая и нынешняя) стала символом МХТ наряду с чеховской «Чайкой», «Зойкина квартира» — который год в репертуаре, как и инсценировка «закатного романа» автора.

Гениальное — на все времена или вне времени. Но приглашенный для этого спектакля венгерский режиссер Янош Сас точно уловил, что в романе, где прошлое и настоящее перечеркивают будущее, время – величина непостоянная. Мастер и Маргарита стали героями Москвы сегодняшней, но это путешествие во времени безболезненно и для текста, да и подтекста тоже.

Сцена, одета в металл и высвечена холодным светом. Атмосфера безликой недостроенной станции подземки, необжитой, пересадочной. Здесь сойдутся все линии, все «ветки» и возникнет то Ершалаим, великий город, то Патриаршие пруды, откуда потечет разлитым маслом история, то страшный сон, то не менее страшная явь.

Собрать героев из разных времен, пространств, миров на одной, пусть даже самой современной сцене, — эту задачу помог решить кинематографический опыт режиссера. Сцена здесь обретает форму кадра и, несмотря на то, что пространство спектакля захватывает весь зрительный зал, глаз не теряет нужный фокус. Геометрия такова, что зритель может взглянуть на происходящее с точки зрения героев – изображение от камер, снимающих то, что происходит, когда герой поворачивается к залу спиной, проецируется на экраны, обращенные в зал. А фантастическая сцена полета Маргариты – не что иное, как 5D на подмостках театра! Полная перепланировка – ни занавеса, ни четвертой стены. В этом интерактивном пространстве, напоминающем шкаф с двойным дном, даже публике отведена роль. Здесь и магия (сцены, текста, игры), и разоблачения (во всех смыслах).

Но аплодисменты многочисленным атрибутам зрелищности спектакля (художник Николай Симонов) не уступают рукоплесканьям в адрес актеров. Здесь нет компромиссов, одно не заменяет другого, и по-прежнему главным остается слово.

Говорят Бездомный (Виктор Хориняк) с Берлиозом (Игорь Золотовицкий), заговаривает их Воланд (Дмитрий Назаров), разговаривает даже кот Бегемот (Федор Лавров) и на этом фоне других, не могущих наговориться, есть двое, которым слова не нужны, которые страдают из-за слов, написанных и произнесенных – Мастер (Анатолий Белый) и Маргарита (Наташа Швец). Зал заполняется режущим гулом, но сквозь него, наперекор, Мастер читает свой роман о Понтии Пилате. Его герои на сцене вместе с автором, потому что кроме них ничего не осталось.

Анатолий Белый играет не рефлексирующего, перепуганного интеллигента. Его Мастер – человек, задыхающийся от бессмысленных фраз, встреч, лиц. Он сосредоточен, «тверд, спокоен и угрюм». Поэт перед толпой. Истерика и овладевший им страх — побочные реакции от желания стать невидимым, отгородиться, сохранить себя. Стоять особняком в маленьком Арбатском переулке или лежать в стерильной палате дома скорби и занавесить окна от вырастающих за ними вавилонских башен. Затворник с пылающим, сжигающим его изнутри сердцем — «В этих плоских краях то и хранит от фальши сердце, что скрыться негде и видно дальше…». «Некуда» — отвечает Мастер на вопрос Бездомного, почему тот не сбежит из больницы. Но не скрыться и не запереть душу от той, кто раз поняла его и угадала все то, о чем легче молчать, чем говорить.

Наташа Швец – Маргарита – тонкая, хрупкая, с ломким голосом, — более муза, чем жертва романа с Мастером. И опять палиндром – роман – на мор – и, кажется, ей не устоять, но, отказавшись от жизни в потоке, от бьющей током жизни, она обрела себя настоящую – сильную. Силы хватило на двоих. «Потеряла свою природу и заменила ее новой», побыла ведьмой на полуночном балу и осталась королевой при свете дня. Она и есть тот покой, который заслужил Мастер.

А вагон тем временем летит. Следующая станция – Ершалаим. Здесь идет словесная дуэль, где Пилат (Николай Чиндяйкин) руководствуется законом, а Га-Ноцри (Игорь Хрипунов) — тоже законом, но не здешней земли. Выигрывает ее история. И историк Воланд, приехавший посмотреть на москвичей, и убедиться, что ни здесь, ни где бы то ни было, ни царство истины и справедливости, как предсказывал странствующий проповедник, ни царство мировой воли, о котором мечтали в другом премьерном спектакле на сцене МХТ – «Чайке», не наступило. «Чего не хватишься — ничего нет».

В финале доверенное лицо Иешуа Левий Матвей (Сергей Медведев), сменив за тысячелетия обноски на стильный костюм коммивояжера (то ли служба выгодна, то ли дресс-код такой), доносит до Воланда решение по делу Мастера. Михаил Булгаков порицал и смеялся над официальным неверием, сегодня, когда большинство населения считает себя верующим, он посмеялся бы над тем же снова, ибо верят, но не веруют. Осеняют себя крестом, но, как писал другой гений, все также «грешат бесстыдно, непробудно». Все потому, что по опросам социологов, десять заповедей не у всех еще твердо уложились в памяти. Да и про Воланда у нас знают меньше, чем про Волан-де-Морта. И выходит так, что прежний атеизм, честнее нынешнего всеобщего воцерковления («паденье грешника снова в веру»). Об этом «Мастер и Маргарита» сегодня. Или, говоря с надеждой, — не без этого.

Металлический блеск панели сцены отражает зрительный зал. На экране «М» оборачивается «W». Перевернутый мир. Зазеркалье. Москву с Wonderlandом уже попытался скрестить режиссер Константин Богомолов в своем спектакле по довлатовскому «Заповеднику». Режиссер Янош Сас продемонстрировал, что все давно уже вверх дном и время Мастеров прошло, все хотят в Воланды. Заданная режиссером игра в перевертыши приводит к тому, что истинный Воланд – дна лов – собирает со дна попавшихся на пути добрых людей отнюдь не перлы души. Дьявольски обаятельный Коровьев (Михаил Трухин), зловредный Бегемот (Федор Лавров), зловещий (хотя каким ему еще быть) Азазелло (Игнатий Акрачков), чертовски привлекательная Гелла (Мария Зорина), — верная свита Профессора закружит Москву в ритме знойного танго. И в один миг (и на миг) разрешатся все вечные вопросы – квартирный, финансовый, вещевой. И долго будет вспоминать милейший Степа Лиходеев (Павел Ващилин) свою внезапную поездку в Ялту (зритель увидит все перемещения, не покидая своего места), а бескорыстный наследник Поплавский (Владимир Тимофеев) свое путешествие из Киева через Москву в тартарары.

«Мастер и Маргарита» Яноша Саса – без сомнения, спектакль-событие. Не только по масштабу постановки, но и, прежде всего, по степени таланта и выдумки режиссера и всей команды спектакля. Внешнее здесь не подменяет внутреннее, а сценические примочки не убивают камерность и исповедальность истории. Янош Сас сумел роман о москвичах прошлого рассказать москвичам из настоящего. Разница между столицей той и этой, вечно спешащей, жующей, оглушающей — лишь в том, что она простерлась и вторглась в подземелье: метро – символ города. Метро как образ жизни истолковал «иностранный консультант»-режиссер спектакля. По рельсам идет Мастер, словно желая попасть под поезд, на рельсе балансирует Маргарита, загадывая: упадет — не упадет. По рельсам летит вагон с гостями Воланда. Только скрежет и электрический свет кругом.

Безжизненный белый сменяется зловещим красным. Этот свет ничего не освещает. «Тьму, пришедшую» нарушает только пожар на экране. Пожары, катастрофы, аварии, — вот к чему приехал поезд, вот, что значил тот яркий свет в конце тоннеля. Печка и та была не для обогрева, для сожжения. Оказалось, что только рукописи не горят. Поздно кричать: «Остановите, вагоновожатый. Остановите сейчас вагон! Поздно…». Пропал город за спиной Воланда. Город, покинутый Мастером и Маргаритой. Город, заслуживший искусственный свет.

 

 

18. Константин Фрумкин. Журналист, философ, культуролог.

Изначальная обреченность: тема судьбы в драмах М.А. Булгакова

Если в булгаковских «Записках юного врача» можно увидеть пафос торжества медицинской науке, если в «Мастере и Маргарите» видна надежда на какое-то «дьявольское» решение всех проблем, то драматургия Михаила Булгкакова – если вообще можно говорить об общем тоне довольно разных его пьес - прежде всего пронизана темой судьбы, причем судьбы именно в том смысле, в каком говорят о не применительно к Софокл у- как убивающий рок и изначальная обреченность героев. Камертоном здесь может служить финальная реплика летописца Лагранжа в «Кабале святош». Размышляя о причинах внезапной смерти Мольера, он произносит:«Что же явилось причиной этого? Что? Как записать? Причиной этого явилась ли немилость короля или черная Кабала?.. Причиной этого явилась судьба. Так и запишу».

Фабулу главных драматических произведений Булгакова можно выразить одной формулой: долгое время человек пытается убежать от неминуемой гибели, но она его, в конце концов, настигает, оказавшись, как и было сказано, неминуемой.

Сюжет «Кабалы святош» итожит сам ее главный герой – Мольер, характеризуя историю своих отношений с королем: «Всю жизнь я лизал ему шпоры и думал только одно: не раздави. И вот все-таки раздавил».

Герои еще одной пьесы Булгакова – «Зойкиной квартиры» - организуют швейную мастерскую и бордель для того, чтобы накопить денег и сбежать из страны, для этой же цели в заведение Зои приходит работать красавица Алла Вадимовна – но все эти планы, рушатся, как и следовало ожидать, дело кончается арестом. Сюжет «Зойкиной квартиры» фактически сводится к тому, что стремления персонажей оказываются дьявольским образом перевернуты, о чем очень точно говорит В.В. Гудкова: «Из-за любви Алла идет в публичный дом. Пытаясь сохранить честь, граф вынужден принимать чаевые. Стремясь к свободе Зойка и граф кончают тюрьмой» . Что касается планов героев бежать – в конце «Зойкиной квартиры» агент ГПУ основательно замечает: «По СССР бегать не полагается. Каждый должен находиться на своем месте». Эти слова, возможно, являются сознательным парафразом реплики содержателя ночлежки Костылева в пьесе Горького «На дне»; обращаясь к страннику Луке он говорит: «Человек должен на одном месте жить… Нельзя, чтобы люди вроде тараканов жили… Куда кто хочет – туда и ползет… Человек должен определять себя к месту…». Но только если в «На дне» общество – в лице содержателя ночлежки – лишь ворчливо выражает свое неодобрение идее «бегства» (странник Лука, кстати, в первоначальных редакциях драмы должен был принадлежать к секте «бегунов»), то в драмах Булгакова вооружившееся общество делает бегство окончательно бесполезным или невозможным.

Это в полной мере относится к драме Булгакова, чье название говорит само за себя – «Бег». Герои «Бега» пытаются в течение всей пьесы убежать от гибели, воплощаемой для них большевизмом, в итоге двое – Голубков и Серафима – после долгих скитаний решают вернуться в советскую Россию, а генерал Хлудов, к финалу становящийся главным героем, кончает с собой (в ранней редакции пьесы – также возвращается в Россию, что, впрочем для него – одно и то же). Эта тема – невозможность побега – на еще более тяжелой ноте звучит в пьесе Юрия Олеши «Список благодеяний», написанной всего на несколько лет позже первой редакции «Бега». В пьесе Олеши драматическая актриса Елена Гончарова пытается эмигрировать во Францию, но там над ней так издеваются белоэмигранты и дельцы французского шоу-бизнеса, что она почитает за счастье вернуться в СССР – и гибнет во время столкновения рабочих с полицией.

Ю. Юзовский отмечает, что одним из основных мотивов драматургии Булгакова является «тема разочарования, тема разрушенных иллюзий, тема тупика, который с особенной силой безнадежности, бесповоротности и отчаяния выведен в «Беге».

Хлудов сумасшедший – и это очень важно: заранее обреченную на провал борьбу с большевиками может вести только безумец. На замечание Главнокомандующего, что Хлудов болен, и что он должен был поехать полечиться, Хлудов отвечает: «А у кого бы, ваше превосходительство, босые солдаты на перекопе без блиндажей, без козырьков, без бетону вал удерживали?. У кого бы Чарнота в эту ночь с музыкой с Чонгара на Карпову балку пошел? Кто бы вешал? Вешал бы кто, ваше превосходительство?» Таким образом, для борьбы, борьбы столь суровой и жестокой, нужен больной человек – но при этом, как потом объясняет Хлудов, сама его душевная болезнь объясняется необходимостью вести безнадежную борьбу при полном сознании ее безнадежности. В данном пункте Хлудова можно вполне точно сопоставить с другим булгаковским героем – доном Кихотом, оказывающимся, в конце булгаковской инсценировки излеченным от безумия, и с сожалением говорящим, что когда он был сумасшедшим, то смело боролся со злом. Хлудов и дон Кихот – это сумасшедшие, необходимые для безнадежной борьбы.

Замечательно, что единственный персонаж «Бега», за чью судьбу – в житейском смысле слова – можно вроде бы не волноваться – это генерал Чарнота, главная особенность которого заключается в том, что он не сопротивляется судьбе, а испытывает ее, постоянно ставя свою жизнь в зависимость от Случая=Судьбы=Удачи. Чарнота все время играет: его штаб гибнет потому, что он заигрался в винт, в Константинополе он проигрывает последние деньги на тараканьих бегах, но затем он все-таки выигрывает большую сумму денег в карты у богача Корзухина. Как пишет А.И. Журавлева, «Мир карточной игры оказывается как бы той точкой бытия, где человек получает возможность войти в прямое отношение, столкновение, спор с судьбой, случаем, роком ».

Бессознательная ирония Булгакова проявляется в том, что уничтоженные судьбой герои вплоть до финального занавеса так и не осознают свою изначальную обреченность и имеют все основания предполагать, что причиной их несчастья стала случайность, а вернее злодейство, совершенное конкретным человеком. Так, герои пьесы «Зойкина квартира» в конце драмы уверены, что закрытие заведения мадам Зои и визит агентов ГПУ объясняется убийством, которое совершил китаец Херувим. И только зрители знают, что облава ГПУ готовилась заранее, что агенты приходили на квартиру разведать обстановку еще до убийства, а совпадение визита стражей законности с убийством в финале оказывается действительно, простой случайностью. Но убийство – неординарный и производящий впечатление инцидент – загораживает в головах героев их обреченность, однозначность финала, который был бы одним и тем же, независимо от того, совершил бы китаец преступление, или нет.

У Чехова непреодолимая судьба – просто некие пределы, поставленные в жизни, у Булгакова речь идет о физической гибели, что, разумеется, объясняется новой эпохой в политической истории страны. Именно благодаря этому «заострению» можно сказать, что у Булгакова тема судьбы завершает свое логическое развитие, достигая античной степени чистоты

 

 

24. Андрей Царев (Ab Aliverdiev)

"Мастер и Маргарита" А. Петровича (1972): почему именно этот фильм

Фильм "Мастер и Маргарита" Александра Петровича когда-то стал настоящим событием мирового кинематографа, но даже сегодня остается почти неизвестным отечественному зрителю. Если обсуждение и начинается, то лейтмотивом звучит что-то вроде: "режиссёр не так понял Булгакова, а точнее – совсем не понял, или даже вообще его не читал". Иногда к подобному добавляется что-то вроде "где там какому-то Петровичу понять великую русскую душу Булгакова" и т.п. Для "академической" характеристики практически во всех описаниях добавляется фраза, "картина снята по сокращенной версии романа, напечатанной в шестьдесят шестом году в журнале "Москва"".

Конечно, это все не так. Совсем не так. Включая "академическую" характеристику. Та частица правды, что сценаристы действительно, по-видимому, опирались на эту самую сокращенную версию, никак не объясняет столь существенной разницы между книгой и фильмом. Положа руку на сердце, что на полный, что на этот самый сокращенный вариант сценарий похож практически одинаково. То есть совсем не похож. Дело-то в том, что сценаристы не столько сокращали, сколько перерабатывали роман, так чтобы получился один хороший полуторачасовой фильм. Примерно как сам Михаил Афанасьевич в свое время переработал свою "Белую гвардию" в "Дни Турбиных". Да-да, именно так. В сравнении сравнений (уж простите за тавтологию) романа "Мастер и Маргарита" с фильмом Петровича и "Белой гвардии" с "Днями Турбиных" прослеживается... Чуть не сказал, одна рука. Нет, не одна рука, но уж точно одна манера. Не говоря уж об использовании другого произведения Булгакова ("Театральный роман") и кое-каких элементов биографии автора. В общем, не знаю как Вы, но я бы вполне мог ожидать, что сам Михаил Афанасьевич, случись ему на рубеже шестидесятых-семидесятых писать сценарий по своему роману, сделал бы именно так.

Выбор "Театрального романа" в качестве второго источника не случаен. Дело в том, что и Мастер, и Николай Максудов (герой "Театрального романа" и имя Мастера в фильме Петровича) являются авторским воплощением на "писательском" поприще. Мастер несколько идеализирован, Максудов, наоборот, чуть приземлен, но это все не так важно. Достоверность, исходящая от булгаковских страниц в обоих произведениях, обусловлена описанием собственных авторских мытарств.

Причем Максудов в этой роли выглядит чуть достовернее. Почему? Давайте посмотрим на Мастера без пиетета. То есть, именно как его нам представил автор. А еще лучше, давайте посмотрим чуть с другой стороны. Допустим, вы – дорогой мой читатель, как и булгаковский герой, доселе были совсем не писателем. Но что-то щелкнуло у вас в голове, и написали вы хороший роман на актуальную тему. Такое бывает. Редко, но бывает. Роман этот ваш не приняли ни в "АСТ", ни в "ЭКСМО", ни где-то еще. Повторяю, пусть ваш роман действительно актуален, и рецензировали его не юные журналисты, а настоящие литературные монстры.

Итак, ваш роман отклонили, вы сначала раздосадовались, потом начали рассылать его везде, куда только можно (и куда нельзя), и, наконец, кусочек из романа вышел в газете "Гудок" или даже в каком-то журнале. Так вот, неужели вы думаете, что от обиженных издательских рецензентов (и по совместительству монстров современного писательско-издательского бизнеса) на вас посыплются гневные статьи в центральной печати и разоблачительные выступления в телешоу? Конечно же, нет. Эту самую "случайную" публикацию просто все обойдут гробовым молчанием, не больше и не меньше. Разве что главному редактору "рискнувшего" журнала как-то в дружеской беседе скажут, "как же это вы, с вашим-то вкусом", но это в дружеской беседе, о которой лично вы, дорогой мой читатель, никогда не узнаете. Так есть сейчас, так было и тогда. Скажу больше, нет никаких оснований полагать, что так оно не будет в обозримом (и не только) будущем.

Нет, страшные разоблачительные статьи выходили. Конечно же, выходили! И травля, описанная Булгаковым, повторюсь, была описана с натуры. Все так. Но с тем же Булгаковым, травили не никому неизвестного автора одного романа, а конкретного Михаила Афанасьевича, очень даже известного как в творческих, так и политических кругах и у нас, и в эмиграции, чьи произведения уже привлекали достаточно пристальное внимание сразу после выхода. Причем открытая публичная травля была лишь вершиной айсберга.

Вернемся к булгаковскому Мастеру. Как вы думаете, какие "закрытые" внутрииздательские рецензии были написаны на его роман? Я подскажу. "Язык ученический. Множественные ошибки начинающих. Принять можно разве что с существенной редакторской правкой". И напоследок "и это не говоря о крайне сомнительной идеологии произведения". В той или иной форме всеми рецензентами было бы дано примерно такое содержание. И именно в этой последовательности. Возможно с дополнительной критикой сюжета, архитектоники (надо в словарь глянуть, что это такое) и еще чего-нибудь в этом роде. Но с идеологией на самом последнем месте. Потому что идеология – штука коварная, а непрофессионализм – почти объективная. Ведь "характерные ошибки начинающих" и у самого Булгакова не исчезли до самой смерти, а уж то, что кто-то, пусть даже чрезмерно гениальный и ведомый самим Сатаной, вдруг взял, да и начал писать на средне-попсовом уровне, это уж полная Утопия. Иначе автору первого в своей жизни романа задается резонный вопрос: "кто ты такой, чтоб ломать каноны?", и "мальчик" посылается учиться. И делать потом всем этим Ариманам-Латунским-Лавровичам больше нечего, чем публично "травить" никому не известного автора, привлекая этой самой травлей к нему внимание общественности? Свое дело они уже сделали, написав "закрытые" рецензии. Кто-то и в НКВД мог стукнуть, если с идеологией уж совсем нелады, но это уже другой разговор. А вот ругаться публично... Это ж признать самою заметность автора первого романа! Кто ж такое признает? Уж точно не Ариманы-Латунские. Разве что объектом основной травли являлся тот редактор журнала...

Такое возможно, но, повторюсь, это уже исключение.

Теперь посмотрим на Мастера-Максудова (а "петровичевский" Максудов еще более "булгакизирован", нежели "театрально-романовский"). Там с этим все в порядке. Он вхож в писательскую тусовку (и как романист, и как сценарист), и даже где-то близок к ее Олимпу. Его голос имеет вес, он даже может себе позволить быть не таким как блистательно-серое большинство. Но он действительно чужд этому грязному миру. И когда тучи над ним сгущаются, начинается активное вбивание кольев в намеченную могилу (уже с идеологией на первом месте), дабы уложенный в нее автор уже не выбрался. Причем чего в каждом конкретном колышке больше – собственно ненависти к Мастеру или страха разделить его судьбу – тот еще вопрос. Трусость – вот главный порок, так в том самом романе очень даже не завуалировано сказано.

В общем, всем, чей интеллект не ограничен телесериалами и голливудскими 3D-эффектами, очень рекомендую найти время и посмотреть этот старый итало-югославский фильм.

 

 

27. Галина Щербова. Поэт, писатель, критик.

Смешно до ужаса (роман «Мастер и Маргарита»)

«…У каждого человека есть свой Бог, имя которому – совесть».

Чингиз Айтматов «Плаха».

Написание портрета предполагает безжалостное отношение к модели.

Бог распят. Призыв «Побойся Бога!» не действует. У сатаны не хватает сил осуществить угрозу «Побойся смерти!» Бессовестность правит бал. Вот картина «Мастера и Маргариты», масштабного романа-антиутопии.

«Совесть… – понимание того, что хорошо и что плохо». «Совесть… – это великое достояние человеческого духа». «Благодаря совести человек становится человеком». Неопровержимость постулатов Булгаков доказывает от обратного: строит общество, свободное от совести и Бога, а также от души – органа, в котором высшие материи находят пристанище. Следом бросает в созданный мир двоих, имеющих душу. Используя как сигнал SOS пронзительную вспышку мимозы, он позволяет им встретиться, заведомо зная, что им не выжить.

Подобно «Евгению Онегину» у Пушкина, «Войне и миру» у Толстого «Мастер и Маргарита» – знаковое произведение Булгакова. Другие его сочинения, так или иначе, но имеют принципиальные аналоги. Это – нет. Здесь непостижимым образом сведены воедино несовместимые эстетические и психологические элементы, доводящие до предела контраст между пронзительным светом и всепоглощающим мраком, неукротимым смехом и леденящим ужасом, человеческим безобразием и человеческим совершенством. Роман – волшебный фонарь, литературное чудо. Сказать новое – это сказать по-новому о старом. О вечном. О добре и зле. Сказать о добре, рассказывая исключительно о зле, – критерий большого мастерства, – это как живописцу изобразить пламя, не используя цветов тёплой шкалы – красного, оранжевого, жёлтого.

В романе «Мастер и Маргарита» сшибаются лбами две ипостаси зла – бессовестность, которой пронизан реальный мир, и карающий ужас, который несут потусторонние силы, возвышаясь до значения очистительного огня.

Прямолинейная жестокость демонов против человеческой низости. За внешним спокойствием Мессира – предчувствие провала миссии. Куражась над отдельными подлецами, он сознаёт своё бессилие перед неохватным чавкающим болотом, утратившим всё человеческое. Исход демонов равносилен бегству, которое завуалировано достойным поступком – спасением двух исстрадавшихся душ.

Все характерные персонажи романа одинаковы тем, что не имеют совести, и отличаются лишь большей или меньшей степенью гнусности. Стабильность обывательской жизни – их главная забота. Они очень заняты, им некогда быть честными, добрыми. Но гнусность подталкивает желать не просто стабильности, а максимально богатой, сытой, знатной. Ради этого они готовы на всё. Опасаются наказания или мщения, но имеют в запасе отработанные инструменты защиты. Жажда жизни в существах, которые нельзя уже назвать человеческими, но можно человекообразными, – чем они приближены к естественному комизму обезьян, – невероятно велика. Их девиз «Жить любой ценой!» создаёт бесчисленное количество цирковых трюков при встрече с карающим злом. Отсутствие самолюбия, бесстыдство, изворотливость, – свойства, позволяющие мобилизовать способность к сопротивлению. Приводимые в действие нешуточным страхом, марионетки смехотворно мечутся по полю битвы.

Места столкновения двух зол в романе звенят истерической нотой. Смех и ужас – состояния экстремальные, взаимоисключающие. Ужас убивает смех, смех изгоняет ужас. Одновременно бояться и смеяться человек способен только в истерике. Булгаков – гениальный пиротехник – точно вымерил составляющие стихийного смеха. Подстроил мгновенные перепады настроения. Взвинтил до максимума комизм портретов и событий, свёл до минимума сострадание и лирическую расслабленность читателя в точках, рассчитанных на мощный взрыв.

Канва «Мастера и Маргариты» – страх. Он тотален. Он субстанция, в которой персонажи пребывают, словно рыбки в аквариуме, полностью находясь во власти внешних сил. Страх одинаково действует и на читателя, и на героев романа. Но если для литературных персонажей нет спасения, то для читателя оставлена лазейка – освободительный смех при выходе на арену очередного клоуна.

Страх – состояние ожидания неотвратимого события или явления, в основе которого осознание близости смерти. Смерть ходит рядом, неприметная. На расстоянии сантиметров, секунд. Явление дежурное, потенциальная возможность на каждом шагу жизни. Разминувшийся с ней, легко о ней забывает. А смерть нет. Словно затаившийся хищник, она с любовью наблюдает за игрой, за деловитым копошением легкомысленной особи.

Булгаков не торопится напоминать о смерти, он повествует лишь о чуде, которое поначалу до чёртиков соблазнительно. Недалёкие персонажи с восторгом признают правомочность приятного чуда, и тогда же автоматически дают согласие на неприятное. Чудо наливается свинцовой тяжестью ужаса. В жизнь врывается нерегулируемый произвол, проясняются очертания изощрённой ловушки, в которой сидят жертвы собственной низости.

Особняком в особняке Маргарита. Образ несколько неживой в виду его совершенства, которое искусственно поддерживается условностью: Маргарите изначально дана богатая, сытая, знатная стабильность, чтобы борьба за выживание ненароком не вскрыла в идеале какую-нибудь гнусность. Взамен неблагоустроенности быта Маргарита получает неблагоустроенность души. Тоска бывает только сытой. Иметь нелюбимого мужа – большая головная боль. Иметь гибнущего возлюбленного – нестерпимая сердечная мука. Нагнетается ужас. Освобождение от него – гибель или смирение. Право смириться с чудом Булгаков предоставляет одной Маргарите. Зачем ей настоящее, если нет будущего? Она уже ничего не ждёт от жизни. В её судьбе что-либо способна изменить только смерть. В итоге структура романа такова: толща тотального ужаса, сквозь которую идёт кристально чистый луч Маргариты, чуть преломляясь при переходе от жизни к смерти, а на поверхности ужаса, в местах соприкосновения с ним, потешно барахтается разнообразная гнусность, неся неизбежные потери, на удивление немногочисленные.

Немало писателей способны написать смешно, ещё большее их число умеет сделать страшно. Но соединить остроумие с ужасом и придать им форму высочайшей лирики способен лишь обладатель абсолютного чувства меры, исключительного вкуса. В этом Булгакову нет равных. Александру Македонскому с его Буцефалом никогда не оспорить первенство того, кто столь триумфально управился с тройкой «Лебедь, Рак и Щука».

 

 

31. Валерий Малиновский, свободный журналист. Находка

Хобби для Амэ-но-Удзумэ

Ворох книг на столе...

Перед ними – немолодой азиат. Вникая в страницы, делает выписки в толстую тетрадь. Ничто не отвлекает его от работы.

В Приморье побывали корейские писатели. Показалось: он – один из них.

Вскоре он уходил. Я поспешил следом, спросил за дверью, не из Пусана ли он?

– Из Кофу, из Японии...

Я извинился. Мы познакомились.

– Что же привело сюда? – удивился я, впервые встретив в Горьковке, краевой библиотеке, японца-читателя.

– Статьи о Михаиле Булгакове ищу, – по-русски, с едва заметным «рычанием» на «л», ответил Исихара-сан.

– Чем же так привлёк?!

– В Советском Союзе в 1967 году роман «Мастер и Маргарита» вышел. В 1969-м под названием «Дьявол и Маргарита» с итальянского языка на японский Ясуи Юко перевела. Я в Токио сразу купил. Много интересного узнал. Теперь про Булгакова всё читаю, – участливо поясняет Исихара-сан.

Кофу – в ста километрах к западу от Токио, в тридцати от Фудзиямы. С кистью и тушницей тут проходил великий Мацуо Басё:

Туман и осенний дождь.

Но пусть невидима Фудзи.

Как радует сердце она.

В Кофу прирастал гравюрами цикл «Сто ликов Фудзи» Хокусая. В 1948-м тут родился Исихара Кимимичи. После университета стал школьным учителем японского языка и литературы. Возделывает своё небольшое рисовое поле. Тут покоятся его предки...

– Извините, спешу...

Мы обменялись номерами телефонов.

Но уже через день столкнулись в «Книгомире», на Алеутской. Прошлись по городу. Перед Покровским парком, у памятника снесенному храму Урадзио-Хонгандзи, у сакур, сфотографировались, а в самом парке – у скульптуры князьям Петру и Февронии Муромским, покровителям семейного счастья, любви и верности. Постояли у могилы Льва Анатольевича Пушкина, внучатого племянника великого поэта. Он ехал из Японии после лечения, во Владивостоке умер. В Спортивной гавани, у Амурского залива, сели за шашлычный столик.

Исихара-сан подписывает книгу.

– Это подарок, – протягивает. – Пьесы «Батум» и «Александр Пушкин». Я их недавно на японский язык перевёл.

– Ваш перевод?! – изумился я.

– Мой... – И смутился за недоверие.

– Но... как вы смогли?

– Я Булгакова понял...

«Понял?! – вскрикнуло мое «я», – Булгакова – японец?!»

Мои сомнения – на лице. Исихара-сан апеллирует к рассудку:

– Когда «Дьявола и Маргариту» читал, размышлять надо было. Над каждой страницей подолгу сидел, там большой религиозный смысл, философские картины быта. Хотел узнать: как Булгаков жил, внутренний мир его какой? Отец – профессор, дед – священник. Родственник в Токио работал. Стали подробности биографии волновать. В 1973 году за книгами Булгакова в СССР поехал. В «Берёзке», валютном магазине, купил. В сорок восемь лет в университет Васэда поступил, на русский язык. Восемь лет вместе с аспирантурой ушло. Потом переводить стал.

Тридцать лет на подготовку!

– Но ведь... – проникся уважением я, – надо всё бросить!..

– В четыре часа вставал, тексты разбирал, пробежки для здоровья делал, в школе и в поле работал. Второй перевод «Мастера и Маргариты» профессор Мидзуно Тадао через десять лет после Ясуи Юко сделал. Сейчас их четыре, все знаю. Но пьесы не переводили. Трудно. Я начал с «Батума». Интересно стало, почему Булгаков против Сталина был. Моя версия: ревность из-за третьей жены Булгакова, Елены Сергеевны.

Исихара-сан много раз посещал Советский Союз: Киев, Москва, Ленинград – музеи писателя, рукописи.

– Был на могиле, долго стоял. Помогло в работе сильно. – И вдруг озадачил: – Почему Булгакова похоронили возле МХАТа? Он из него в Большой театр в знак протеста ушёл из-за погубленного «Мольера». Почему? – Я пожал плечами. – О Булгакове много пишут. В Пушкинском Доме его архив, я там выписки делал. Много неизданного. Почему?..

Густеет вечер. Исихара-сан заспешил в общежитие. Я повёл напрямую, тропой, спросил на ходу:

– Сколько же времени ушло на перевод?

– Один год. Каждый день переводил.

С восьми утра Исихара-сан на уроках по русскому языку в Русской школе при Дальневосточном федеральном университете – уже три года. В библиотеке – во второй половине дня. Я живу рядом. В воскресенье зашёл. Он читал «Трагедию авторства» Александра Нинова в журнале «Звезда» за 2006 год. Сверял с архивными выписками, своими исследованиями, с жизнью писателя по книгам Лидии Яновской и Мариэтты Чудаковой, булгаковедов.

– Ошибки есть... – досадует. – Их повторил Варламов в книге о Булгакове, вот, – указал постранично. – В японском издании это поясню.

Исихара-сан знает во Владивостоке все книжные магазины, даже развалы. Ничего нового не нашёл. Весь Булгаков, всё, что издано о писателе, у него есть. Я рассказал о неприметной букинистической лавке около своего дома. Но и в неё Исихара-сан заглядывает.

И сразил окончательно:

– Это – хобби, моё любимое дело. Перевожу себе в удовольствие. Я пенсионер. Могу ездить. В школе сейчас каникулы.

Знаком Исихара-сан с книгами Солженицына, Распутина, Пелевина. А ведь у наших писателей богатейший язык! Часто – затруднительный. «Архипелаг ГУЛАГ» не всякий русский осилит. А идиомы?

– Сколько же иероглифов вы знаете?

– Около тридцати тысяч.

Астрономическое число! Им владеют единицы из почти двух миллиардов иероглифочитающих жителей планеты.

Из поэтов старой Японии в России больше знают Басё – по прекрасным переводам Веры Марковой и Натальи Фельдман его хокку и путевого дневника «По тропинкам Севера».

– Какая память о Басё в Кофу?

Исихара-сан оживился:

– Басё в Кофу не раз бывал. Тогда это деревня Косю была. Четыре памятника есть. Все на средства его учеников. В Яманаси, нашей префектуре, хайку (хокку) популярны. Своя знаменитость – Иида Дакоцу. Он недавно умер. В школах журнал с его хайку издают.

Почти два месяца, весь отпуск, Исихара Кимимичи провёл во Владивостоке – над переводом книги Алексея Варламова из серии ЖЗЛ, готовя японское издание.

В конце августа уехал. И сразу продолжил перевод пьес «Адам и Ева» и «Блаженство». Через год – четвёртый курс Русской школы.

Исихара-сан один из крупнейших специалистов нового времени по творчеству Михаила Афанасьевича Булгакова – таково впечатление от недолгого общения с ним. И без сомнения: его трудами русская литература прирастает и укрепляется в японской и мировой культуре.

***

Спустя полгода Исихара-сан прислал письмо с обложкой книги изданных на японском языке «Адама и Евы» и «Блаженства». Работа над биографией Булгакова потребовала уточнений и сверки, возникла необходимость поездки в Киев очередным летом. Вышла задержка, на Владивосток времени не осталось. Зимой я получил из Японии журнал. Полистав, нашёл статью о вышедшей книге «Михаил Булгаков» Алексея Варламова в переводе Исихары Кимимичи. А на днях – ещё известие: «Дочитываю новую книгу Лидии Яновской. Очень трудно. В марте собираюсь ехать в Пушкинский Дом». Дело теперь – за покровительницей театра богиней Амэ-но-Удзумэ…

 

 

45. Александр Бутенин - специалист по PR, историк, поэт, Санкт-Петербург

Господин средней руки. Культ еды в жизни и творчестве М.А.Булгакова

«Есть надо уметь…»
М. Булгаков «Собачье сердце»

Описывать то, как едят, тоже надо уметь. А большинство литераторов вовсе этого не умеет. Вы когда-нибудь задумывались о том, что литература заключает в себе прикладную функцию? К примеру, книги одних авторов стоит читать на ночь как средство от бессонницы. Произведения других можно использовать подобно афродизиакам накануне романтического вечера. Еще одна категория литературы незаменима при отсутствии аппетита. Почитал пару страниц, и слюнки потекли. Михаил Афанасьевич Булгаков – признанный классик литературы, и, в числе прочего, кулинарной. Он и сам был любитель покушать со вкусом и своих читателей посвятил в тонкости гастрономии. Раннее знакомство с произведениями писателя помогает юным отрокам поглощать полезную, но невкусную пищу, которой их пичкают родители. Ибо под лакомые страницы булгаковских книг даже заурядная ячневая каша и несносная вареная морковь проскакивают в желудок мгновенно и незаметно.

Попытка вычленить в литературном творчестве Булгакова эпизоды, посвященные еде, позволяет утверждать, что их сравнительно немного, страниц тридцать, не больше. Но при этом еда у автора не просто деталь произведения, не только обстоятельство места и времени, а, скорее, один из персонажей. Она одушевлена и живет своей жизнью. Яства и пития запотевают от холода, пышут жаром. Они издают звуки: шипят, ворчат, плачут, клокочут. А еще – пузырятся, светятся, прыгают, льются, кровоточат, истекают соком, пахнут. Они манят, соблазняют и не обходятся друг без друга: «Как же вы будете селедку без водки есть?»

Дополнительную ценность любому бриллианту придает огранка и оправа. В случае с булгаковским застольем это подразумевает сочное описание процесса приготовления и сервировки блюд. Какие слова подбираются, что за метафоры! Повар как «яростный палач» рубит беспомощным рябчикам головы и «сдирает с их костей мякоть». Папские тиары салфеток. Тяжелая гробница стола. Белейшая как бедуинский бурнус скатерть. До блеска вымытые салатные листья под свежей икрой… Пальчики оближешь.

Трапеза служит завязкой и развязкой сюжетных ходов, необходимым звеном в цепи событий, средством коммуникации героев. Застолье предшествует некоторым важным эпизодам в произведении, а также сопровождает или венчает собой ключевые сцены повествования. Судите сами, в «Мастере и Маргарите» за импровизированным завтраком в комнате Лиходеева легитимизируется статус Воланда как гастролера варьете. За дегустацией вина и шашлыка Воланд предсказывает судьбу буфетчика Сокова, а Понтий Пилат обрекает Иуду на смерть, деля трапезу с начальником тайной службы Афранием. Уютным ужином «при камельке» завершается великий бал сатаны и сюда же, к столу, прямо из клиники, Маргарите возвращают мастера. Во время завтрака Коровьева и Азазелло в нехорошую квартиру наносят визит гости из органов. Ресторан «Грибоедов» сгорает в результате предпринятой Фаготом и Бегемотом попытки закусить на дорожку. Пожар в Торгсине случается по итогам лихого налета закадычной парочки на продовольственный отдел. А замечательные гневные контрреволюционные тирады Филиппа Филипповича? А чтение и обсуждение романа Максудова? А уютные беседы в квартире Турбиных? Заметьте, все эти действия происходят за столом и сопровождаются трапезой и возлияниями.

Похоже, что чревоугодие Булгаков не считал смертным грехом. Сохранив в памяти лучшие образчики дореволюционной гастрономии, он пронес их через нужду и голод военного коммунизма и гражданской войны. Систематическое недоедание в первые, постреволюционные годы невольно заставляло писателя до тонкостей оттачивать кулинарные пассажи. Как будто воспоминание о еде могло восполнить ее нехватку. В этом смысле Булгаков был сродни героям «Поэмы о голодном человеке» Аркадия Аверченко. Меню в его творчестве эволюционирует и разнообразится параллельно с развитием литературной карьеры и ростом финансовых возможностей от горохового пайка и таблеток сахарина до перепелов по-генуэзски и судачков «а натюрель».

Любопытная деталь – в кулинарии, как мы знаем, существуют усилители вкуса. В кухне литератора Булгакова тоже имелся собственный «глутамат натрия». Это перегруженная словами, длинная строка перечислений качеств блюда или напитка. Помните, Коровьев и Бегемот чокаются «второй рюмкой прекрасной холодной московской двойной очистки водки». Подобные нагромождения вспомогательных слов сейчас, как говорят, не в тренде. Иные авторы и вовсе советуют избегать прилагательных как лишних частей речи. Но они, подобно нанизанным на шампур кусочкам жареного мяса, составляют особуюпрелесть булгаковского литературного гурманства. В итоге рюмка водки, описанная Булгаковым, стоит настоящей. Достоверность созданного образа заменяет собой градус алкоголя. Чтение – пьянит.

Характерно, что порой писатель не конкретизирует меню застолья, ограничиваясь неопределенным, но очень емким и ласковым словом – закусочка. «Вы… э… дайте нам вообще закусочку… э… – благожелательно промычал Коровьев, раскидываясь на стуле». Иная закуска по сей день остается для нас кулинарной загадкой. «Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором что-то ворчало… – Сюда их! – хищно скомандовал Филипп Филиппович… Он подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик». Из последующего диалога становится ясно, что блюдо это «бесподобно», что «из горячих московских закусок – это первая», и что «когда-то их великолепно приготовляли в Славянском Базаре». Но что же это такое?! Вкусная тайна, приоткрывать завесу над которой даже не хочется. Отметим попутно, что горячую закуску предпочитал не только профессор Преображенский, но и вор Милославский из пьесы «Иван Васильевич». Культ еды, создаваемый в «Собачьем сердце», столь велик и прекрасен, что становится понятен испуг Шарикова, которому угрожает отлучение от стола: «Я без пропитания оставаться не могу, где же я буду харчеваться?»

Даже легкий ленч в ярком исполнении Михаила Афанасьевича способен удовлетворить самые взыскательные требования, да и, пожалуй, насытить: «На подносе помещались два бутерброда с зернистой икрой, два с оранжевым прозрачным балыком, два с сыром, два с холодным ростбифом». Тут читаются пристрастия автора. Рыба и икра – неизменные спутники его произведений, а сыр чеддер, по словам Валентина Катаева, Булгаков «особенно любил и умел выбирать, вынюхивая его своим лисьим носом».

Еда украшает страницы булгаковских книг. Ее описания заставляют читателя испытать чувство легкого приятного голода. Гоголь, как мы помним, завидовал господам средней руки, обладающим уникальным достоинством – крепким желудком и неиссякаемым аппетитом. Булгаков сам принадлежал к разряду таких господ. И воспел застолье так, что «вчуже пронимает аппетит». Булгаковская трапеза красива и совершенна. Она отлично приготовлена, изысканно сервирована, изящно подана и приятно поглощается читателями. Так что мой вам добрый совет – не читайте перед обедом советских, да и вообще никаких газет. Читайте Булгакова.

 

 

47. Елена Долгопят, писатель

Полёт

Пресловутая осетрина. Она является в самом центре повествования. Ее не едят. О ней говорят. О ее свежести. Не знаю, как вы, а я к тому времени, когда прочитала роман (когда читала роман) никакой осетрины в глаза не видела. Но тем не менее, чувствовала что-то вроде ностальгии. По осетрине единственной и неповторимой свежести и по той стране, в которой эта осетрина могла бы существовать. Частица бы играет решающую роль. Вы же понимаете, что той страны никогда не было.

Не так давно я видела кулинарную передачу, там готовили яйца-кокотт с шампиньонным пюре в чашечках из меню Грибоедова. Помните? Филейчики из дроздов с трюфелями, перепела по-генуэзски (девять пятьдесят); бекасы, вальдшнепы, кулики. Шипящий в горле нарзан. Помните? Нет. Не можете помнить, не пробовали никогда и не попробуете, даже если безумец выстроит Грибоедов по булгаковскому рецепту, точь в точь. И вы сядете за крахмальную скатерть и вам подадут в серебристой кастрюльке. Нет, это все будет не то. Не выстроишь ту страну, по которой мы все скучаем, никогда в ней не побывав.

Роман держится на честном слове автора. Верь мне читатель, такое может быть, хотя и не с тобой. А может быть и с тобой, но только в моем сне. За мной, читатель. Что и говорить, не в порционных судачках дело и не в теплой абрикосовой и не в жирном розовом духе, который мучает Пилата. Жирный - липкий. Запах или еда, конечно же, символ. Символическая плоть. Плоть романа. Плоть той страны, которой нет и не было никогда. Мы скучаем по той стране. Но никогда в нее не попадем.

Нет, дело не в сложном рецепте. Мастер и Маргарита пекут картошку в печи и едят, пачкая руки обугленной кожурой. Кто не ел печеной картошки, кто на подбрасывал ее с ладони на ладонь, чтоб не обжечься? Да ладно, имеются и такие, а будет их еще больше, - печки не топят, картошку берут в Макдоналдсе. Но дело же не в картошке. Тем более, что ее нет.

"… Лгут обольстители и мистики, никаких Караибских морей нет на свете, и не плывут в них отчаянные флибустьеры, и не гонится за ними корвет, не стелется над волною пушечный дым. Нет ничего, ничего и не было!"

Автор прав, да не совсем прав. Пока он держит свое честное слово, пока роман летит - и читатель летит; и чувство полёта он запомнит. И об нем он будет грустить всю свою долгую жизнь, а вовсе не об осетрине. И будет открывать роман вновь и верить честному слову автора и будет счастлив, если волшебство сработает и картинка оживет.

 

 

52. Марина Попова. Художник, писатель. Монреаль - Москва

Булгаков

Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы…
Велимир Хлебников

Обстановка в комнате была скудная: этажерка без книг, кровать и грубо сколоченный шкаф из темной фанеры. Именно в нем я нашла то, что на многие годы стало для меня символом навсегда ушедшей жизни, так зримо выписанной М.А. Булгаковым в «Белой гвардии». Это была изящно выгнутая деревянная вешалка для одежды, на которой было выжжено имя Вера через «ять» и дата - 1916 год. Я хранила ее долго, по старинке называя плечиками, и это каким-то образом сокращало расстояние между мной и той эпохой, куда я к счастью опоздала. И вешалка, и комната в хрущевке на Водном стадионе принадлежали сестре Булгакова - Вере Афанасьевне.

Моя судьба на короткое время пересеклась с Булгаковыми, когда я поступила в художественный институт в Москве. Однажды, во время вечеринки в нашей комнате в общежитие ко мне подсел молодой человек, поразительно похожий на Николая II. Он внимательно рассматривал мои рисунки на стенах, которыми я украсила свое мизерное пространство. Ему явно нравилась моя отсебятина, где по улицам Киева бродили цыгане, старый часовщик на Подоле колдовал над часами, а у Андреевской церкви дрались голуби.

- Откуда Вы? – спросил «Николай II».

- Из Киева.

- Мой родственник тоже родом оттуда. Возможно, вы даже знакомы с его творчеством. Его зовут Михаил Афанасьевич Булгаков.

К середине 60-х многие уже прочитали не только «Мастера и Маргариту», но и «Белую гвардию» – роман о Киеве очень географически узнаваемом и от этого еще более близком.

А в 67-ом году почти такой же славы, но на региональном уровне, удостоился другой киевский писатель, лауреат Сталинской премии – Виктор Платонович Некрасов, опубликовавший в «Новом мире» свое литературное расследование.

Во время прогулки под ручку с крошечной старушкой-матушкой, его вдруг осенило: – по всем приметам Алексеевский спуск и дом 13, где Турбины снимали второй этаж у домовладельца (о нем Булгаков писал: «…инженер и трус, буржуй и несимпатичный, Василий Иванович Лисович»), на самом деле назывался Андреевским спуском, и жили там Булгаковы. Недолго думая, В. П. позвонил. Дверь ему открыла дочь домовладельца. Настоящее имя его было Василий Павлович Листовничий, прозванный в романе Василисой, а дочери его во время «белой гвардии» было пять лет, но она хорошо помнила шумную, веселую семью квартиросъемщиков.

«…Над двухэтажным домом № 13, постройки изумительной в саду, что лепился под крутейшей горой, все ветки на деревьях стали лапчаты и обвисли. Гору замело, засыпало сарайчики во дворе — и стала гигантская сахарная голова. Дом накрыло шапкой белого генерала…».

С некрасовской публикации в Киеве начался булгаковский бум! Как завороженные шли киевляне с журналом в руках и самодельными картами по булыжникам Андреевского спуска, мимо семиэтажного замка «Рыцаря Львиное Сердце», к дому 13 под горой, где происходили события в романе всего каких-то 50 лет назад: пылал камин, в девятый раз пили чай, играли на рояле, напевали арии из Фауста, а напольные часы «…били время башенным боем», приближая катастрофу к этому хрупкому уюту.

Но вернемся в московское общежитие 1968 года. На следующий день после вечеринки, я опоздала в институт, а после второй пары Андрей, как звали «Николая II», уже поджидал меня, и у нас начался роман-свадьба-развод. И все это в рамках 4 лет.

Вскоре я познакомилась с Надеждой Афанасьевной Земской – сестрой Булгакова, с которой он был очень близок.

Н.А. давала нам читать «Зойкину квартиру», «Дьяволиаду», «Собачье сердце», «Роковые яйца» задолго до того как все эти вещи были опубликованы в СССР.

В первый день нашего знакомства я рассказала ей, какое паломничество устроили киевляне к их дому на Андреевском спуске, как в каждой строке «Белой гвардии» искали связи, совпадения и параллели современного Киева с Городом Булгакова.

- И этому, – продолжала я, – способствовало открытие Виктора Платоновича.

Пока я говорила, лицо Надежды Афанасьевны мрачнело.

- Да он мне своими расследованиями наверняка испортил отношения с дочкой Листовничего!

-?!

- Тоже мне, секрет Полишинеля! Все давно знают, где Миша жил в Киеве! Вы только почитайте, что ваш Некрасов написал об Инне, с которой я состою в многолетней переписке. Она ухаживает за могилами наших родителей на Байковом кладбище!

Я остолбенела. Виктор Некрасов был герой киевской интеллигенции. Его любили все за талант и редкое обаяние, даже те начальники, которые его гнобили. С творческой молодежью он выпивал на равных, а киевские евреи души в нем не чаяли за Бабий Яр. В 1966 г. он выступил там, прорвав блокаду многолетнего замалчиванья трагедии, которая случилось в яру 25 лет назад.

Мы вернулись домой расстроенные. Андрей стал читать, а я перечитывать очерк Некрасова.

Действительно, Виктор Платонович нелицеприятно отозвался о дочери Листовничего.

На зимние каникулы мы собрались ехать к моим родителям в Киев. Н. А. попросила передать Инне Павловне письмо и подарки, короче наладить отношения. Дело это оказалось несложным, женщина была незлопамятной и письму Надежды Афанасьевны была очень рада.

Теперь осталось помирить Булгакову с Некрасовым. Мы были уверенны, что стоит им познакомиться, как Н. А. растает! Так оно и вышло. К сожалению, я абсолютно не помню, как это произошло. Иногда мне кажется, что познакомили их мы, а иногда, я связываю их знакомство с семьей Лунгиных, у которых Некрасов обычно останавливался, когда приезжал в Москву.

Но на этом моя история знакомства с семьей Булгаковых не закончилась. В 1970 году мы с мужем вступили в кооператив. Дом строился, а мы раздумывали, как бы нам поскорей начать самостоятельную жизнь. И тут Н. А. без лишних слов выдала нам ключи от квартиры Веры Афанасьевны, которая к тому времени жила в доме для престарелых.

Как трагично не похожа была эта советская бедность на Водном стадионе на убранство семи комнат, в которых выросли молодые Булгаковы-Турбины на Андреевском-Алексеевском спуске в доме 13, где: мебель старого красного бархата, потертые ковры с изображениями Алексея Михайловича на соколиной охоте и Людовика ХIV на берегу шелкового озера, бронзовая лампа и «лучшие на свете шкапы с книгами, пахнущими таинственным старинным шоколадом».

Но нам молодым было весело и уютно в этой комнате. В 1971 достроили кооператив, и мы переехали; в тот же год умерла Надежда Афанасьевна, а на следующий – Вера Афанасьевна.

Я более или менее приспособилась к московскому климату, но часто открывала «Белую гвардию» и вместе с Булгаковым, возвращалась в Город.

«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская - вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс».

Так начиналась «Белая гвардия», и начало это не сулило мира. И мира не было – долго, очень долго.

 

 

58. Алексей Смирнов, СПбГМУ им. ак. Павлова

Мираж и металл

Достать этот томик было невозможно, но у меня, когда я учился в восьмом классе, он появился. Человек, впоследствии ставший моим отчимом, предложил обменять его на роман-газету с «Одним днем Ивана Денисовича» - он, работая врачом, умыкнул это сокровище у какой-то полоумной старухи. «Держи карман шире», - подумал я. И последовательно прочел «Белую гвардию», «Театральный роман» и «Мастера и Маргариту».

Нечего и говорить, что я ничего не понял. Мне было четырнадцать лет, а вокруг был Советский Союз. Меня не особенно увлекла библейская тема. Я испытывал лютый восторг, читая, как черти подрывают общественные устои, глумятся над властью и что-то – неважно, что – жгут. Я безнадежно заболел Михаилом Афанасьевичем. Он затмил для меня всех классиков и даже американских фантастов.

В десятом классе я начал множить то, что попадало мне в руки. На старой отцовской машинке отбил «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Дьяволиаду». Это было довольно опасно. Я где-то читал о человеке, которого посадили за то же самое, и в 1987 году, когда «Собачье сердце» опубликовали, он продолжал сидеть. Но тюрьма казалась далекой, а текст лежал передо мной, и обладать им было важнее всего на свете.

Я написал убогое сочинение по «Мастеру», в котором мямлил что-то невнятное и пыжился, формулируя какие-то нравственные законы.

Я сыграл Коровьева в студенческом капустнике.

Я смотрел фильм «Фуэте», если не путаю, лишь потому, что по сюжету в нем ставили «Мастера» и промелькнул Воланд.

Изучая китайскую медицину, я особо интересовался «почечной тоской», памятуя о болезни Булгакова.

Начав писать сам, я неизбежно ему подражал и, когда в моих жалких вымыслах усматривали «булгаковщину», испытывал смешанные чувства. С одной стороны, это было почетно. С другой, я Булгаковым не был, а хотелось.

А много позже, в 2011 году, я впервые приехал в Киев. Отправился на Андреевский спуск, дошел до его дома. Михаил Афанасьевич сидел передо мною в металле. У него был до блеска начищен нос. Говорят, что этим занимаются не то молодожены, не то просто влюбленные – на удачу.

В музей я не пошел. Влюбленность, как всякое юношеское чувство, прошла. Остались светлые и немного печальные воспоминания.

 

 

64. Александра Юнко

Под знаком «М&М»

Через год примерно после окончания Кишиневского госуниверситета, когда я последовательно ушла из СШ №13 (старшая пионервожатая) и Дома-музея А. С. Пушкина (младший научный сотрудник) – и уже работала в знаменитой тогда на весь Союз газете «Молодежь Молдавии» (в обиходе – «ММ»), иду по улице и вдруг слышу, как кто-то орет:

– Маргарита! МАРГАРИТА! МАРГАРИТА!

Орет и орет, мне-то что. Тут, смотрю, прохожие начинают подавать мне знаки. Что такое? Оборачиваюсь. На всех парах за мной несется Л. С. Радек, филфаковский педагог и научный руководитель моей курсовой и дипломной. Леонид Сергеевич – седой венчик вокруг лысины, сияющая улыбка и безумный взор глубоко посаженных голубеньких глаз, царство вам небесное! – просто-напросто забыл, как зовут былую студентку, зато отлично помнил мою тему: «Жанр и композиция романа «Мастер и Маргарита».

Оппонентом у нас, радековских пятикурсниц, был недавно приехавший из Москвы молодой преподаватель Владимир Носов (ныне Владимир Никандрович возглавляет в МолдГУ кафедру русской филологии и центр «Русский мир»). Он просто присвистнул, увидев «фронт работ» – Платонов, Булгаков и т.п. Дерзко, свежо, непривычно!

Тогда, в середине семидесятых, в столице нашей Родины не могли себе позволить вольностей, допускаемых «в глухой провинции у моря». Скрежет закручиваемых гаек по мере распространения от центра к окраинам становился все глуше, да и сами гайки постепенно раскручивались.

Сложность хождения нетоптаными тропами заключается и в том, что невозможно опираться на плечи предшественников. Кроме трудов М.Бахтина и нескольких обтекаемых статей в периодике, тогда ссылаться было не на что. Но с каким наслаждением мы вчитывались в строки первоисточника! Правда, текст романа был доступен в неполном объеме, так его опубликовал журнал «Москва». Два уже довольно потрепанных номера, один за 1966, второй – за 1967 годы, знакомый дал мне во временное пользование. С благодарностью я вернула их несколько лет спустя, когда почитатель Булгакова навсегда покидал загаженные брега обмелевшего Бычка ради других берегов, предположительно более чистых.

Помню, на защите прозвучал вопрос - вполне риторический или провокационный, как посмотреть:

– Если этот роман настолько значителен, как вы утверждаете, почему он до сих пор не выпущен?

Честно, не помню, что я сказала в ответ. Возможно, как и положено тургеневской девушке (филфак!), процитировала стихи Цветаевой: моим, дескать, стихам, как драгоценным винам… Или: вопрос не по адресу. Все понимали, что речь не об издателях. А обсуждать пружины тех или иных идеологических запретов или полузапретов, зачастую не имеющих никакого логического обоснования, никто не собирался.

Сейчас, когда последний роман Булгакова входит в список ста лучших книг ХХ века, никому ничего не нужно доказывать. А тогда нами владел восторг первооткрывателей, еще не вполне сознающих масштаб находки, но пораженных ее уникальностью и красотой.

Известность «Мастера и Маргариты» быстро росла, текст расходился на цитаты, которые служили своего рода культурным кодом: читал – ах, еще не читал?! Талантливый кишиневский поэт и бард Наум Каплан (1947-1978) написал цикл песен о Христе, целиком выросший из повально всеми обожаемого романа:

… один учитель
и дюжина плохих учеников.

И слушатели немедленно разбегались искать «М&М», в отрывках, в слепых перепечатках, лишь бы поскорей войти в число посвященных. Среди так называемых «молодых дарований» – плохие, плохие ученики! – появилась мода на «М&М», она принимала смешные, а подчас карикатурные формы, которые немало позабавили бы Михаила Афанасьевича. Редкий юнец, раскинув в троллейбусе руки и держась за поручни, не выдавал напыщенно: «Правду говорить легко и приятно», воображая себя не иначе как кротким Иешуа, распятым на Голгофе. А нежные девы, пописывающие о возвышенном, смертной завистью завидовали никому еще не известной Кате Капович, находя в ее косящем взгляде (сама Катька по этому поводу мучилась чудовищными комплексами) сходство с впавшей в ведьмовство Маргаритой.

Вне всяких параллелей добавлю – стихи Наума увидели свет лишь посмертно, в 1989-м. Почему? Опять-таки – вопрос не по адресу. Ну не повезло человеку с фамилией. Друзья подобрали ему нейтрально звучащий псевдоним – Каплаев, а редактор местного литературного журнала заодно предложил «подредактировать» имя. Тут уж Наум встал на дыбы. «Так, глядишь, придется менять и отчество!» – возмутился он и предпочел остаться непубликабельным самим собой.

В Москве «Мастер и Маргарита» в расширенном, но все еще неполном варианте издал «Худлит» в 1973 году. На этот раз старая добрая провинция не обскакала столицу: булгаковский однотомник, в который вошли «Белая гвардия», «Жизнь господина де Мольера», «Театральный роман» и «М&М», вышел в Кишиневе («Литература Артистикэ») в конце восьмидесятых. Это были высоко ценимые голодающими библиофилами «кирпичи», которые мы возили с собой во все концы необъятной Родины вместе с молдавскими конфетами, сигаретами и винами. Сейчас я держу в руках одно из тех, без сомнения, раритетных изданий. Пожелтевшая бумага, осыпающийся шрифт, чудные рисунки (художник Михаил Бруня) и бессмертные боговдохновенные книги, которые, как знает теперь каждый ребенок, и в огне не горят, и в воде не тонут, и рано или поздно вырываются из-под спуда.

А в октябре 1990 года, на волне нарастающего в Молдавии «национального самосознания», после нескольких попыток погрома был совершен поджог редакции газеты «Молодежь Молдавии». Причем дежурный милиционер у турникета на входе никаких неизвестных с канистрами не заметил, а виновных почему-то не нашли. К счастью, огонь заметили из соседнего здания и вовремя затушили, иначе пострадали бы соседние помещения и этажи Дома печати. Но еще долго из кабинетов выносили чудом уцелевшие в пожарище обугленные бумаги, а тошнотворно химический запах сгоревшего пластика отравлял воздух несколько месяцев. Фантасмагория! Вся эта история, согласитесь, чем-то перекликается с булгаковским описанием конца «нехорошей квартиры».

Прежней после катастрофы «ММ» уже не стала. Некоторое время спустя издание было возобновлено, но в другом формате, а потом и оно исчезло, как исчез веселый, чистый и приветливый южный город, нанесенный на литературную карту Александром Сергеевичем Пушкиным, пробывшим здесь по казенной надобности три года.

 

 

69. Варвара Хомутова, преподаватель.

Искусство копирайтинга, или Мастер и ©

В пятницу, когда накануне майских праздников в офисе происходила всякая нелепая кутерьма, в кипе материалов на столе начинающего копирайтера неожиданно обнаружился раскрытый на 19 главе роман «Мастер и Маргарита». Тяжело вздохнув и почесав в затылке, рекламщик склонился к лэптопу и бодро застучал по клавишам:

«Глава «Маргарита» представляет собой маркетинговое исследование по продвижению бренда «крем Азазелло». Для определения целевой аудитории и психологических характеристик потенциальных покупателей автор (Булгаков?) воспользовался методикой 5W (анализ ответов на пять вопросов: who, why, when, where, what), описанной в книге Марка Шеррингтона «Незримые ценности бренда» (Added Value, Palgrave, 2003).

«Кто?» – тип потребителя по признакам пола, возраста и социального статуса. Уверенно, несколькими штрихами автор вычленяет целевой сегмент рынка: «Она была красива и умна,… бездетная тридцатилетняя М. была женою очень крупного специалиста, сделавшего важнейшее открытие государственного значения,… не нуждалась в деньгах, могла купить все, что ей понравится,… никогда не прикасалась к примусу и… не знала ужасов житья в совместной квартире», - т.е. ограниченный круг состоятельных потребителей.

«Почему?» – чем руководствуется покупатель при выборе товара. Очевидная причина - желание избавиться от первых признаков увядания, на которые указывают посторонние: «Вы порядочно постарели от горя за последние полгода». Немалую роль играет и дорогая оригинальная упаковка крема: тяжелая круглая золотая коробочка. За эксклюзивность бренда избалованный клиент заплатит больше. Важно учитывать поведенческие факторы: Маргарита порывиста, сорит деньгами (дарит подарки домработнице, кладет крупную сумму на счет любимого), верит предчувствиям (шепчет: «что-то произойдет, не может не произойти»), а в глазах ее горит «непонятный огонечек». При продвижении товара рекомендуется использовать эмоциональную нестабильность потребителя и восприимчивость к влияниям.

«Когда?» – подробный отчет о времени покупки: весна (после затяжной зимы кожа лица требует усиленного ухода), пятница (склонность к импульсным покупкам накануне выходных), муж в командировке (ослабление финансового контроля).

«Где?» – место приобретения товара. Элитарный продукт предполагает роскошный антураж, в данном случае – Александровский сад, скамейка под кремлевской стеной. Это явный намек на державное величие и духовные скрепы. Появление крема окутано тайной: его доставляет курьер «маленького роста, пламенно-рыжий, с клыком, в крахмальном белье, в полосатом добротном костюме», с торчащей из нагрудного кармана обглоданной куриной костью. (Варианты доставки: продукт сыплется с неба золотым дождем, приплывает на расписных ладьях из дальних заморских стран и т. п.).

Наконец, «Что?» - нишевый дорогостоящий крем Азазелло, название которого служит заголовком следующей главы.

Итак, целевая аудитория бренда - домохозяйки «слегка за тридцать», состоящие в браке, обеспеченные, но бездетные, т. е. не стесненные в средствах. Неслучайным представляется появление красавицы-домработницы Наташи, которую хозяйка балует дорогими подарками. Близость богатства разжигает интерес девушки к предметам роскоши и атрибутам красивой жизни. Использование методов психологического воздействия позволит расширить круг потребителей за счет этой категории женщин, способных решиться на спонтанную дорогостоящую покупку.

Булгаков провел маркетинговое исследование в одиночку, да еще и облек его в художественную форму. В будущем для сокращения затрат имеет смысл привлекать его к работе над подобными проектами.

Однако автор не останавливается на этом и в главе 20 предлагает сценарий рекламного ролика по продвижению бренда (нуждается в дополнительной профессиональной огранке).

Экспозиция: вечерний пейзаж, пышно разросшиеся липы и акации в причудливом свете полной луны. Роскошная квартира в верхнем этаже особняка. Прихотливый беспорядок в спальне (туфли на ночном столике, рядом недопитая чашка кофе и пепельница) – признак тревожного ожидания и внутреннего смятения героини. Смятое черное вечернее платье на спинке стула (намек на социальный и имущественный статус).

Выход Маргариты: на ней купальный халат и замшевые черные туфли. Камера плавно переходит с золотого браслета на золотую коробочку крема – вот он, вожделенный таинственный продукт, манящее мерцание золота в ярком свете электрических ламп!

Коробочка открыта. Внутри жирный желтоватый крем прекрасной текстуры - он легко мажется, моментально испаряется и экономно расходуется, эффект налицо уже после первых втираний.

Кульминация ролика - волшебное превращение - ключ к успеху рекламной кампании и повышению продаж, в том числе в Интернете, поэтому его необходимо снять максимально убедительно с использованием новейших технологий: компьютерной графики, анимации и пр.

Упоминание иностранца в главе 19 намекает на привлечение к съемкам западных операторов, умеющих достоверно показать, как стремительно густеют волосы, чернеют брови и ресницы, как наливается молодостью и здоровьем кожа, исчезают пигментные пятна и разглаживаются мимические морщины. Тридцатилетняя женщина со следами первого увядания превращается в двадцатилетнюю – напрашивается рекламный слоган «Молодеем с Азазелло», «Хочешь скинуть десять лет? - Азазелло наш ответ/совет» и т.п., доработку предлагаю поручить креативной группе копирайтеров.

Неожиданный визит Наташи подтверждает чудесный эффект. Из рук домработницы нескончаемым дождем падают платья, платки и туфли, и над ворохом одежды взмывает освобожденная Маргарита. Чрезвычайно важна работа осветителя: огни сверкают «бешеным электрическим светом», мерцает золотая коробка, светится кожа героини, жадно горят глаза Наташи. В фокусе - дивно помолодевшая, атласная Маргарита, завороженный зритель замер на крючке.

Развязка – нагая героиня улетает на элегантной щетке. Если непременные аллюзии с полетом ведьмы на метле женщинам втайне польстят – кто из них не ощущает в себе колдовскую силу? – то появление откровенной сцены в кадре может помешать размещению ролика на центральных каналах, особенно в период возврата к православным ценностям. Это единственный спорный момент в сценарии, но автор предусматривает решение: Маргарита машет голубой сорочкой, как штандартом. Если руководство не пропустит обнаженную натуру, актриса облачится в сорочку.

В качестве звукового сопровождения предлагаются: громкое тиканье часов, страшный стук сердца героини, звон коробочки и треск расколовшегося стекла, бурный хохот Маргариты, громкие ритмичные вскрики «Ай да крем! Ай да крем!», всплески рук, шепот Наташи, плавно переходящий в вопль, пыхтение автомобиля, дробь летающей щетки и в завершение - настойчиво рвущийся к небу обезумевший вальс.

Основной рекламный ролик по сценарию Булгакова принимается за основу. Затем создается несколько блиц-версий с меньшим хронометражем (чудесная метаморфоза – остолбеневшая Наташа, черные сросшиеся брови Маргариты – торжественный отлет на метле и т. п.) и расширенная версия (с привлечением материала 19 главы, используется на начальном этапе продвижения бренда)».

Дописав последнюю строку, копирайтер удовлетворенно откинулся в кресле. Отлично поработал, пора и отдохнуть!

 

 

77. Борис Савич

СЕРДЦЕ МАСТЕРА

Поэт Евтушенко однажды защищал композитора Колмановского. Евтушенко писал, что в советскую эпоху существовали люди, которые не только верили в социализм с человеческим лицом. Но и сами были этим лицом.

Евтушенко лукавил. Он защищал не Колмановского, а себя.

После распада красной империи советских художников обвиняли в том, что они создали красивые обложки для страшной страны. Власть использовала обложки в качестве декораций или занавеси. Иногда, как стопку макулатуры, которой можно было треснуть по голове несогласных. И еще заявить: видите, мы треснули не топором, а художественной силой. Разве это репрессии?

Я думаю, Евтушенко и его товарищам по советскому творческому цеху нечего оправдываться. Они жили в уже сложившейся системе координат и только оформляли ее дизайн. Не бесплатно, конечно. Но это тоже не преступление. Да, они состояли на идеологической службе. Административные шестеренки системы служили им колесами успеха. Некоторые из них получили должности, квадратные метры, именные места в жизни и в искусстве, заняв ниши расстрелянных и разжалованных. Но не они же стреляли. Пока кто-то стрелял, сажал, они работали. Похожее случалось и в других культурах. Эдит Пиаф пела в парижских кабаках для солдат Вермахта. А ее соотечественник Жорж Сименон за обычный гонорар смастерил в лионской газетенке цикл статей «Еврейская угроза». В конце концов, Александр Алехин, русский чемпион мира, во время Великой Отечественной обильно играл в турнирах под эгидой фашистского спорта. И перед началом партии крепко пожимал ладони, которые может быть еще 2 дня назад лежали на спусковой скобе на Восточном фронте. Выглядит паршиво. Но пусть их осудят те, кто тогда был рядом с ними, и нашел мужество и опору не сделать того, что делали они.

Приспособленчество людей понятно. Куда сложнее разобраться в душах тех, кто признал власть, будучи ее принципиальным противником. Многие из русских художников сначала ведь не были симпатиками советского режима. Но затем приняли если не его, то реальность, созданную им. Дело не в лицемерии и трусости. А в иезуитском умении режима показать и навязать свою полезность.

Михаил Булгаков заявил о личном отношении к новой реальности исчерпывающе точно. В 1925 году он написал «Собачье сердце». Удивительная повесть стала бессрочным приговором «новому человеку» продукту социальной инженерии, оплоту системы. Булгаков написал «Сердце» с хладнокровной неторопливостью патологоанатома. В его антиутопии новый человек, произошедший от голодной уличной собаки, оказался страшнее ее. Писатель исследовал и объяснил почему. Агрессия собаки инстинктивна и ограничена. Она кусает, чтобы выжить. Шариков кусает, чтобы жить. Хорошо жить. Агрессивность Шарикова искусственна и рациональна. Она управляема. Это тоже часть инстинкта выживания. Но выживания в значение «выталкивания». Выжить кого-то из квартиры, выжить с работы, выжить из литературы. Зачем? Шариковский мир пуст. Он не может существовать в конкурентной среде. Он проиграет, схлопнется. Только в изолированной системе, зачищенной от всего, что выше скрепных балалайки и частушки, у шариковых есть шанс заседать где-нибудь кроме рюмочной. Шариков в честном споре всегда проиграет Преображенскому, Лысенко проиграет Вавилову, Буденный Рокоссовскому. Поэтому зачистка человечества – единственный способ существования Полиграф Полиграфыча и его коллег. Должность Шарикова «начальник очистки» не должность вовсе. Это среда обитания. «Очистка» – фирменная булгаковская штука. Точное, словно штамп на справке, определение общественного явления, завернутое в доступную для обывателя упаковку.

Культура, воспитание бессильны перед агрессией Шарикова. Клим Чугункин в заданных условиях, проявится сквозь любой слой цивилизационной краски с силой ржавого пятна. Кто бы и чем не пытался закрасить его родовые пятна. Писатель категоричен: Шарикова нужно уничтожить. Он – тотальная угроза каждому человеку. От профессора, до кухарки. Точка. А власть, породившая шариковых, нелегитимна, ненавистна и преступна!

Через 15 лет после «Собачьего сердца» Булгаков закончил «Мастера и Маргариту». Книгу об обществе победивших Шариков. И вдруг, в описании мира имени Клима Чугункина вместо следующей, более мощной волны пафоса обличения усталая фраза:

— Ну, что же, — сказал Воланд, — люди как люди…

И все. «Люди, как люди»…

Писатель не смирился с новым обществом. Он научился жить рядом с ним. Как со скандальным соседом по даче. В «Собачьем сердце» такое сосуществование невозможно. Борменталь и Преображенский логично прекращают его взмахом ножа. Что же произошло с Булгаковым за 15 лет между книгами?

В 1925 году абсурд шариковых был свеж и колоритен. Его нелепость и дрянная глупость - бесспорны. Казалось, хватит удара кулаком по столу, чтобы он исчез. В «Сердце» презрения больше, чем страха. В «Мастере» презрение осталось. Но страх искусно подменен иронией. В «Сердце» рассказчик находится внутри. В «Мастере» - снаружи. В «Мастере» автор выведен из прямого противостояния со злом, с системой. Вместо удара кулаком, насмешливое похлопывание по плечу.

Булгаков интуитивно осознал неизбежность Шарикова в сложившейся реальности. Он отчаянно понял: нормальное общество, общество морали и добра вообще не сможет победить модернизированного Клима Чугункина. Его может победить только зло. Воланд. И Воланд в «Мастере» персонаж положительный. Автор на его стороне. Шариков зло подчиненное, мелкое и жадное. Воланд зло властное, абсолютное и самодостаточное.

При этом, сколь тщетны надежды на высший уровень зла Булгаков отлично знал. В соседней Германии бесчинства штурмовых отрядов СА были остановлены лишь с помощью отрядов СС. Немцы после казни Рема вздохнули облегченно. У СС, выполнивших черновую работу, казалось, есть свой шарм, есть аристократизм, который, черт возьми, не суетлив, как плебейство СА.

Правда СС оказалось жуткой.

И все равно Булгаков согласился с властью высшего зла. С мнимой рациональностью вождя сталинизма. Он, ярый его противник, не подал вождю руку, но отдал должное. Так пленник пиратского фрегата ищет защиты от необузданной команды у ее капитана. И надеется, что капитан решителен и смел.

У писателя не осталось выбора. Если абсолютное зло способно пропалывать особо буйных шариковых, держать их в страхе, пусть оно существует. Хотя Шариковы его порождение. Здесь нет сомнений. Но без зла шансы защититься равны нулю. Придется выучится жить рядом с ним…

Психологическое состояние Булгакова в эпоху классического сталинизма, представление гения о сути происходящего можно описать двумя цитатами Сергея Довлатова:

”Либо это временно, либо справедливо…”

”Жизнь продолжается, даже когда ее, в сущности, нет”.

И, то ли писатели так велики, то ли эпохи бесконечны, но эхо от этих слов никак не утихнет.

 

 

79. Татьяна Северюхина, преподаватель, г. Ижевск

НЕСКОЛЬКО ЗАПИСЕЙ-АССОЦИАЦИЙ ПО ПОВОДУ «ЗАПИСОК ЮНОГО ВРАЧА»

Обитаемый необитаемый остров

Главное впечатление при попадании в N-скую больницу, не сводимое к историям врачевания, с обзором намного более широким - свободное самодвижение человеческой жизни. Где его можно видеть сегодня, если жизнь под завалами бетонных безжизненных установлений? Не наблюдаемое, потерянное и почти забытое. Приникаешь к странице, а там творится сама жизнь, захватывающая до сбоя дыхания (так бывает, когда смотришь видеозапись и вдруг видишь живым очень близкого человека, которого уже нет). От безжизненного состояния до самодвижущейся ткани - расстояние, равное безусловной значительности человеческой жизни, которая заключается в значительности того, что человек посвящает себя другому человеку, посвящает себя человеческому в себе, посвящает себя большему, чем есть человек. Размах, без которого жизнь не дотягивает до жизни. Размах, задающий высоту поступкам.

В «Записках» жизнь движется в соответствии с этой триадой: человек склонился над погибающим, само-отверженность каждого шага наполнена доверием к тайне, с которой соединена человеческая жизнь. Такой строй жизни оказывается удивительно дароносным, находящим энергию в себе и раздающим богатства, в отличие от усилий выживания или обустройства, которые поглощают и еще раз поглощают и при этом бесконечно скупы.

На необитаемом острове, как мягко определил автор далекую от столиц глушь («здесь ничем не хуже необитаемого острова», «мы отрезаны от людей»), словно в пику грусти и тоске, в N-ской больнице властвует жизнь, свободная устроительница, доверяющая и требовательная, как данность для всех, как привилегия для каждого участвовать в свершении невозможного. И никто никогда не властвует над ней.

Не стать Лжедмитрием

Принципиальная интрига человеческого бытия: когда мир придвинется и охватит жизнью, окажется ли человек тем, кто ожидаем, будет ли соответствовать событию встречи, не окажется ли инородным самозванцем. Слабости сопровождают человека, и без постоянно вопрошаемой правды, тот ли он, за кого себя выдает, он может стать Лжедмитрием, претендующим на человеческий престол. Он может запросто стать им трижды: если не задумывается об этом - то есть лжет и не знает, что лжет; если задумается, но не распознает - то есть знает, что лжет, но не понимает, что это такое; если распознает, но ничего с этим не делает - то есть оставляет ложное на своем месте. Серьезность всех этих «не» сравнима только с серьёзностью вопроса «быть жизни или не быть», ибо при Лжедмитриях она не является.

Интрига накаляется с увлечением человека вспомогательными вещами (и вообще, вещами) и приспособлениями, в котором он перекладывает заботу о своем качестве на заботу о качестве вещей. Здесь сила и ценность сомнения отвечающего за свои действия человека неимоверно возрастают. В «Записках» так и происходит. Обходя больницу (и убедившись, что «инструментарий в ней богатейший»), спускаясь в аптеку (где «не было только птичьего молока») и пристроившись, наконец, в кабинете (с божественной библиотекой), молодой врач и очарован этими тремя достижениями гениального предшественника, и охвачен ужасом, что, в конечном итоге, все это оснащение прямо из его рук может отправить пациентов на тот свет. Страх собственной несостоятельности вырастает до такого мучительного чувства вины, что автор вынужден на мгновение его ослабить тоскливой улыбкой с припоминанием о пятнадцати пятерках в дипломе новоиспеченного эскулапа. Ситуация была бы сверхбанальна, если заключалась бы только в неуверенности выпускника перед встречей с настоящей грыжей. Когда читатель проходит с ним каждодневный бой, начинающийся при бледном свете утра и заканчивающийся в горении лампы-«молнии», становится понятным, что нежелание и боязнь стать Лжедмитрием вызваны не только и не столько ощущением профессиональной неопытности, не это главное, - речь идет о предъявлении к себе вопроса о способности на самоотдачу, способности быть оберегом жизни как таковой, вплоть до необходимости отвечать за неё собою.

Смыслы перевернутся. Последующие после «Записок» книги станут свидетельством о Лжедмитрии на престоле. Похоже, писатель предчувствовал отдаленную возможность странных времен тотального самозванства, когда Лжедмитрию станет мало кабинета, костюма и портфеля, мало видимости, что он принимает решения и неравнодушен к их исполнению - он поселится во всех и во всем, переместившись в дома, семьи, людей, и будет делать вид, что живет. Активным образом живет. Исчезнут сомнение, зацепка, взгляд, зрение, различающее собственный бледный лик в безграничной тьме, и некому будет произнести: «Я похож на Дмитрия Самозванца».

Событие

Динамика жизни таинственна. Маленький родничок на запястье, с этой таинственностью связанный, пытается достучаться до нас и нечто сообщить о ней. Когда жизнь есть, она есть и в паузах и всплесках, которые являются как события. Событие – сведение воедино совершенно далеких вещей, которые по-другому, чем через событие, встретиться не могут. В этих сближениях, как концентрирующих каплях, создается иная среда, с другой скоростью мыслей и реакций, внутри которой человек вызван к действиям, в обыденности являющимся для него невозможными, но при этом он освобождается от себя обыденного.

Паузы в «Записках» - еще не явившиеся события. Как автор ни пытается отвлечь читателя: лен мнут, бездорожье, или вьюга вертится, или дождь льет, «успокойся, юный неврастеник», ничего сегодня страшного к тебе не пожалует, - напряжение нарастает, темновые токи блуждают тем настойчивее, чем больше тишины.

Как это все начинается, даже не сообразишь, но что-то сдвигается в реальности (в «Записках» это обрушивающее на человека страдание), и вал уже неостановим. «Болт на двери загремел». Началось.

Поразительной эластичности мир стягивается к одному центру – событию, и все, что не имеет к нему отношения, прекращает свое существование: отлетают театры, витрины, уездный город… Откуда берется энергия все это двигать, на чем все это несется? На бездонной невозможности одного человека быть без другого (вот она, безусловная значительность)? «Голубчик мой…доктор…скорее…умирает она». Безумство этой невозможности взрывает привычную упорядоченность. Собираться и упорядочиваться внутри события она будет вокруг того, кто вызван к действию. Выталкиваемый неизвестной силой из гнезда, он словно видит себя со стороны, не узнавая собственного голоса. Надо только решиться превратиться в этого незнакомца, а дальше – уже не страшно. И люди, и предметы, и собственная память, и рассудок будут подчинены ему. Ответить на вызов собой, быть освобожденным и быть наделенным силой – оказалось, совершенно одно.

Открытость человека событийности мира - это обнаружение своего продолжения в другой реальности и обнаружение продолжения другой реальности в себе. Без этой связности, как в музыке, ничего не происходит: для человека – в попытке отстоять жизнь, для жизни – в попытке отстоять человека.

 

 

80. Чувашова Александра, ученица 8 класса школы №64. Макеевка

Булгаков

Роман этот я люблю больше всех других моих вещей…
М. А. Булгаков

Я проездом в Киеве, тороплюсь…

- Как мне найти Андреевский спуск?

- Як мені знайти будинок М.Булгакова?

Слушаю путаные объяснения и бегу. Впереди улица, булыжная, покатая. И вот он, Дом Турбиных, у двери которого перехватывает дыхание. Рука тянется открыть ее, но я не могу успокоиться, мне кажется, что я хочу ворваться без приглашения, что меня здесь не ждут, не хотят моего праздного любопытства. Я медленно опускаю руку и рассматриваю дом, не решаюсь войти и вспоминаю: «Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему мы не хотим обратить на них? Почему?». Невольно поднимаю глаза, но июньское солнце светит ослепительно ярко, и я понимаю, что обязательно должна войти сюда, что никогда не прощу себе, если не побываю здесь.

Комната Михаила Булгакова… или комната Николки и лампа под зеленым абажуром. «Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен…». Как можно сохранять спокойствие в столовой, где находятся главные символы дома – кремовые шторы, печь по имени Саардам, старые часы. «Затем стал писать, не зная еще хорошо, что из этого выйдет. Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, сонную дрему в постели, книги и мороз…». Вот такое настроение было у Булгакова, когда он приступил к написанию своего романа.

И я хожу по этим комнатам, где Михаил Афанасьевич «поселил» своих героев, где жил сам. Дом-музей… И только силой мысли он оживает. Вот Николка сидит у печи, несмотря на свой юный возраст, отличается обостренным понятием чести, его прототипом был брат Булгакова. А вот и красавица Елена с нетерпением ждет своего мужа Сергея Тальберга. Она – хранительница домашнего очага и уюта. Исследователи говорят, что писатель списал ее образ своей сестры Варвары Афанасьевны, а ее муж, немец, Леонид Сергеевич Карума, который служил сначала Скоропадскому, а потом большевикам, имеет много сходных черт с капитаном Тальбергом. Юрий Леонидович Гладыревский, друг юности Булгакова, любил петь, и этот свой талант передал поручику Шервинскому. Личные драмы Турбиных, их друзей и самого писателя разворачивались здесь, несмотря на тишину и летний зной, кажется, что ворвется сейчас снежная буря и скроет ожившие образы. Герои продолжают жить, рожденные талантливой рукой великого художника, который по воспоминаниям Т. Н. Лаппы, «…писал ночами «Белую гвардию» и любил, чтоб я сидела около, шила. У него холодели руки, ноги, он говорил мне: «Скорей, горячей воды». Я грела воду на керосинке, он опускал руки в таз с горячей водой…».

Белые стулья, белая гитара, белые стены и «Белая гвардия». Как ни просил Станиславский отказаться от эпитета «белая», Булгаков категорически отказывался, он готов был заменить «гвардию», но цветом поступаться не хотел. В нем он видел и нравственную чистоту, и уют дома, и цвет русской интеллигенции.

«Белая гвардия» - роман автобиографический, ведь Михаил Афанасьевич наблюдал события, которые происходили в Киеве в 1918 - 1919 гг. Не знал он, не знала и я, покидая стены музея, что не последняя это революция, которая будет сотрясать улицы города, опять будут слышны истошные вопли, опять будет литься кровь.

«А зачем оно было? Никто не скажет. Заплатит ли кто-нибудь за кровь?
Нет. Никто. Просто растает снег, взойдёт зелёная украинская трава, заплетёт землю... выйдут пышные всходы... задрожит зной над полями, и крови не останется и следов. Дешева кровь на червонных полях, и никто выкупать её не будет.
Никто…».

 

 

99. Галина Дербина

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ ПИЛАТА

- Что такое истина?
- Истина прежде всего заключается в том, что у тебя болит голова…
Из беседы булгаковских героев

В романе Пилат величает себя всадником Золотое Копьё. Всадник – знатное римское сословие, своего рода элита и это характеризует его как «самого сильного мира сего».

Из новозаветных евангелий известно, что во время суда Пилат трижды отказывался придать смерти Иисуса Христа, но вынес смертный приговор. Понтий Пилат из «евангелия от Воланда», активно не желает казнить Иешуа, но тоже выносит страшное решение. Этот факт является единственным совпадением, все остальные события лишь отдалённо напоминают канонический текст. И это закономерно: писатель не ставил задачу простого пересказа библейской истории. Скажу больше, в «Мастере и Маргарите» не Пилат, а Воланд задумал и казнил Иешуа. Здесь справедливым будет вопрос: каким образом он смог провернуть это мероприятие, если в главах романа, повествующих о Га-Ноцри, сатана отсутствует? Забегая вперёд, отвечу: тайным образом. Точнее, Михаил Афанасьевич повествует о суде Пилата в полном соответствии с мистическим жанром, раскрывая «незримую» миссию сатаны в многочисленных пояснениях и подтекстах.

В начале 2-ой главы, Пилат начинает ощущать нагнетание чего-то тяжёлого. Его тревога и испуг от ремарки к ремарке становятся всё сильнее. Ниже по тексту замечаем, что описание поведения прокуратора нарочито противоречиво. К примеру, после того, как Крысобой ударил бичом Иешуа, повествуется не о страданиях побитого, а о корчах Пилата: «Вспухшее веко (Пилата) приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым». Невольно создается впечатление, что пострадавшим оказался не подследственный, а судья. Хорошо знающие роман возразят и напомнят, что у прокуратора болит голова, отсюда его муки и корчи. Это справедливо, если писатель имел ввиду обычное человеческое заболевание. Однако такая характеристика, как ужасная боль в столь ответственный момент, по меньшей мере отражает особую задумку автора. Допускаю, что Пилат специально поставлен в ситуацию, где самый «сильный мира сего» беспомощен.

Попробуем разобраться, что же это за болезнь, названная «непобедимой», от которой «нет средств, нет никакого спасения». Подсказку находим в сцене разговора с Каифой, который называет Пилата «губителем». Губитель, это ёмкое и образное слово, в библейском словаре употребляемое только в адрес сатаны. Неслучайно далее по тексту головная боль названа «адской», а жара в момент принятия решения о казни – «дьявольской» и «как в пекле». Замечу, что, вне зависимости от жары, Пилат испытывает сильнейший холод, напоминающий холод мёртвого тела. Одновременно с этим читаем, что голос прокуратора становится «придушенным», он «сидел как каменный» и по-звериному «скалил зубы». Ярче всего изменения видны в динамике взгляда Пилата: сначала его человеческий взгляд становится «воспалённым», затем «заплывает красными жилками», потом «взор становится бешеным» и с «дьявольскими искрами», «глаза как будто провалились». Эту косвенную параллель между прокуратором и «иностранным консультантом» писатель усиливает метафорами, которые одновременно касаются и глаз Пилата, и глаз Воланда. У элегантного незнакомца правый глаз «был мёртв», а левый зелёный «то мерцал, то сверкал». У Пилата, после воландовой обработки, глаза «мерцают», «сверкают», а впоследствии «мертвеют».

Известно, что в домашнем собрании книг Михаила Афанасьевича имелась «История сношений человека с дьяволом» М. Орлова. Опуская детали, отмечу, что основные признаки воздействия сверхъестественных сил на людей в сцене суда писателем использованы многократно, особенно то, как нечистая сила подселяется к душе человека.

Словестному монологу Пилата не соответствуют, а иногда прямо противостоят его поступки. Так, допрашивая, Пилат произносит грозные слова, обличает, а местами откровенно запугивает Га-Ноцри, но вместе с этим «…послал в своём взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту». Помогая понять вынужденную двойственность Пилата, Булгаков обращает внимание читателя на его странные мысли: «Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные». В чём их странность? Попросту говоря, в том, что в поток пилатовых дум писатель умышленно вклинивает чужие соображения. При этом автор замечает, что прокуратор сам не всегда понимает «свои мысли» и это неестественное обстоятельство больше всего пугает его. В голове у Пилата всё время сталкиваются два потока мыслей, исключающих друг друга. Чужие мысли довольно агрессивные, они постепенно овладевают вначале мозгом Пилата, а затем телом и, как следствие, последующими действиями. Прокуратор, вернее, его оставшаяся не порабощённой часть мозга, пытается понять происходящее и констатирует: «…ум уже не служит мне больше…». Выходит, что чужой ум заставил сделать Пилата, что было противно его воле.

Удивляться догадке о тайных манипуляциях Воланда не приходится, так как в беседе на Патриарших профессор сообщил Берлиозу и Бездомному: «…я лично присутствовал при всём этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито…». Невидимое присутствие сатаны закреплено автором в деталях, имеющих отношение к Пилату, многие из которых переходят из современных глав в библейские и обратно.

Одним из наиболее знаковых «кочующих» предметов является плащ: он общая часть костюма Пилата и Воланда. В 26 главе, рассказывающей о вечере после казни, Пилат вновь ощущает, что на него воздействуют. Растревоженный, он пытается обнаружить невидимого врага: «Один раз он (Пилат) оглянулся и почему-то вздрогнул, бросив взгляд на пустое кресло, на спинке которого лежал плащ. Приближалась праздничная ночь, вечерние тени играли свою игру, и, вероятно, усталому прокуратору померещилось, что кто-то сидит в пустом кресле. Допустив малодушие – пошевелив плащ, прокуратор оставил его…» Присутствие Воланда почувствовал и чуткий Левий Матвей, приведённый Афранием в покои Пилата: «Сядь, - молвил Пилат и указал на кресло. Левий недоверчиво поглядел на прокуратора, двинулся к креслу, испуганно покосился на золотые ручки и сел не в кресло, а рядом с ним, на пол». Левий не решился сесть в кресло, внешне стоящее пустым, но, судя по подтексту, заполненное духом зла.

Из выше сказанного получается, что прокуратор был всего лишь жертвой, а точнее орудием, инструментом для выполнения плана сатаны.

Евангелие переводится с греческого как благая весть. Её в мир принёс Спаситель. Он сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь». (Ин. 14: 6) «Благую» весть от Воланда в мир несёт Иешуа. Его путь и истина – болезнь и гибель. Отсюда неслучайно, последнее, что пришло Пилату в голову: «Погиб!...»

 

 

108. Ирина Слепая. Дортмунд - Москва

Освобождение

Закладывая основную идею в основу романа "Мастер и Маргарита", Булгаков применил эффект линзы, при котором второстепенное выходит на первый план - и наоборот. Главная героиня произведения, конечно, не Маргарита. История любви, как и история библейская, здесь - виньетки, внутри которых присутствует драгоценное зерно, ради которого всё и затевалось. И не о дьяволе эта книга.Безымянный писатель по прозвищу мастер, а также чёрт, который отвлёкся от чёртовых дел, чтобы посетить Москву, и история Иешуа - маяки, каркасы, иные вспомогательные механизмы, на которых выстроен сюжет книги. Писатель не стал бы затеваться с такой громоздкой вещью, если бы не идея освобождения, которая в романе мастерски отведена на второй план.

Один из центральных персонажей романа - Фрида, которую освобождают от адовых мук. Если обратиться к архивным материалам, в которых описано преступление Фриды Келлер, её психическая неадекватность настолько очевидна, что для любого врача это - безусловное основание для смягчения приговора. Лицо на фотографии у Фриды приятное. В реальности приговор к смертной казни Фриде Келлер также был также отменён, она пережила Михаила Булгакова и умерла в окружении семьи в 1942 году. Теоретически Фрида могла бы даже прочитать роман. Вопрос освобождения от наказания в романе - центральный: заслуживает ли смягчения приговора тот, кто однажды совершил преступление и был приговорён Страшным судом к вечным мукам? Писатель говорит - да, может. И это заявление - неслыханный, вопиющий бунт против всех канонов и христианских традиций. Он поставил под сомнение и отринул вечность геенны огненной, которую Бердяев рассматривает как "субъективную сферу" и "погружение души в её собственную тьму". Булгаков рукой Маргариты вынимает Фриду из ада, вытаскивает её из самого пекла, отменив предназначенное для убийцы орудие пыток - платок, которым та задушила ребёнка, столпы учения расшатались и пали. К этому же ходу писатель прибегает и в отношении другого преступника, Понтия Пилата, избавив его от пытки одиночеством. Сколько длились их пытки, мы не знаем - приходит на ум роман Стивена Кинга, в котором семья отправляется посредством телепортации на другую планету: перемещение продлилась доли секунды, но для мальчика, который нарушил технику безопасности, эти мгновения обернулись вечностью. Имена Понтия Пилата и Фриды начинаются одинаково, поскольку в некоторых языках "п" и "ф" - одна и та же буква, например, в иврите - "пей", или"фей", что, вероятно, важно для Булгакова, увлекавшегося буквенной кодировкой и проштудировавшего книгу своего отца Афанасия Булгакова о масонстве.

Отпущен на свободу и мастер - ему обещаны Шуберт, гусиное перо, цветущие вишни. "Навсегда! Это надо осмыслить, - прошептал мастер и лизнул сухие, растрескавшиеся губы. Его "беспокойная, исколотая иглами память стала потухать". В главе "Прощание и вечный приют" дано последнее описание мастера - глазами Маргариты: "Волосы его белели теперь при луне и сзади собрались в косу, и она летела по ветру". Описания Маргариты нет: "Себя она видеть не могла". Скорее всего, она изменилась так же, как и её возлюбленный, и подле мастера шла теперь постаревшая седая женщина: "А беречь твой сон буду я". Мастер вынут Воландом из его собственного ада - писательского: он будет наслаждаться вином, весной и уютом в бессобытийном мире, который навеки останется неизменным, а, стало быть, писать мастер больше не сможет, ибо творчество предполагает переживания, эмоции, любые события, но не мёртвый покой. Отправляясь в посмертную ссылку в сопровождении своей ведьмы, мастер перестаёт быть писателем, утрачивает дар, он это понимает и смиряется. Собственно, выбора у него нет, освобождение от дара он вынужден принять как благо, ибо так сказал Воланд - здесь приходят на память сказки про царевну и отравленное яблоко. Булгаков на собственной шкуре узнал, какие беды и унижения несёт в себе писательский дар, и сам был бы рад от него освободиться. Идея освобождения в романе "Мастер и Маргарита" для Михаила Булгакова выше принципов верности, будь то профессиональное предназначение или догмы христианства. И в этом его прорыв.

 

 

114. Никита Григоров, студент, г. Киев.

Снег

Мертвеца вспоминали слезами, смехом, дребезжаньем стопок с густой водкой, жирными пятнами на скатерти – вспоминали так, как он жил, как живёт, тянется из солёной земли, дикое, шумливое, неубранное поле людей… Потом старуха в чепце и грязном халате подмахнула тряпкой, составила кое-как стулья, взяла с пола три скомканных салфетки – и вошли мы, вдвоём, я и тонкий, карандашом по воздуху прочерченный, профессор, Александр Александрович К. Смотали тяжёлые, влажные от мелкого дождя, шарфы, пальто набросили на узорные спинки стульев, я начал прохаживаться вдоль обеденного стола, а профессор поёжился, потёр руки одна об другую, бросил быстрый взгляд на часы, и сгорбился на лавке, как бы сжавшись, сожмурившись вокруг своего сердца, греясь от тёплых его судорог, выгоняя из себя вязкую осеннюю сырость.

В кафе «Бард» устраивали вечера – поминальные и поэтические. Вначале, немного после полудня, когда воздух только начинал сереть, а жёлтая, приглаженная трава дымилась густым туманом, приходили они, женщины в синих стеклянных бусах, мужчины в стираных штанах, кивающие грустные старики с седыми глазами и совсем маленькие, но уже уставшие от жизни дети. Рассказывали, вздыхали, пускали слезу, пытаясь разжалобить Смерть, ели и пили до выпученных глаз, а потом проваливались за порог, по трое-четверо, в перезревший фиолетово-алый вечер – и больше их никто и никогда не видел.

Приходили мы – и пытались не разжалобить Смерть, нет, – запугать её. Пронзали воздух длинными, звонкими строками, как рапирой, надеялись дотянуться до костлявого горла, уколоть, выиграть бессмертие. Сил никогда не хватало, и приходилось просить помощи у великих – ведь когда сидишь в тесной, прокуренной кухне, и молодая ведьма пускает тебе в глаза бесенят, её грудь лоснится от сладости, её бёдра – самая спелая груша на старом дереве, нет никакой возможности сопротивляться, и единственно уповаешь на милосердие Отца Небесного. Мы взывали к целым страницам из Пушкина, Толстого, Бунина, Достоевского, слушали арии Гуно и Шуберта, смотрели Анджея Вайду – и от всего этого великолепного, роскошного искусства становилось светлее, просторнее, дышалось легче – Смерть уходила, бросая нам под ноги ещё один маленький щепоть времени…

Так было и сегодня. Когда все собрались, – а мы с профессором пришли раньше назначенного времени и долго ждали – Александр Александрович произнёс приветственное слово, затем начался вечер, но никто не мог дать даже одного приличного стихотворения или какой-нибудь настоящей, живой и тёплой прозы. Тощая блондинка с моноклем и в сиреневом цилиндре, её смуглый, бесконечно молчащий, бодхисатва-муж, грустный лысый еврей с нежной улыбкой, весёлый лысый русский с очень трагическим выражением на лице, раздражённый лысый литовец, коловший всех вокруг бисерными чёрными глазками, все другие – начинали читать с буйным, чисто осенним пафосом, рассыпались интонациями и метафорами, как деревья в октябрьском лесу после обложного дождя рассыпаются оттенками своих листьев, – и вдруг спотыкались, кашляли, сбивались с ритма, падали снова на стулья или лавки, падали в мох, в свежие блестящие лужи, в воды мифической Леты, чтоб уже никогда не подняться снова.

Вдруг врач местной больницы, поэт Арсений, только что с ночной смены, только что из недельного запоя, только что из вечной неразделённой любви, вздрогнул, обвёл всех медленными пепельными глазами и тихо прошептал:

- Сыро… Снега не хватает, такого, знаете, настоящего, булгаковского снега, из «Белой гвардии»…

Все тут же принялись говорить о Булгакове, Евангелии, начали вспоминать мистические случаи из своей жизни и мистические случаи, где-то услышанные, наконец, кто-то стал читать отрывки из «Морфия», сделалось оживлённо и весело. Михаил Афанасьевич много значил для нашего общества. Больше, чем другие писатели. Скорее всего, так сложилось потому, что профессор К. защищал по нему диссертацию, а может, были и более важные причины, судить не берусь. Для меня Булгаков всегда оставался одним из лучших русских писателей, одним из самых ярких новаторов в мировой литературе. Его жизнь казалась загадочной, драматической и, наверное, образцовой – не в смысле подражательства, но напряжённого, глубокого постижения её, попытки понять, прочувствовать большого художника.

И когда Арсений заговорил про особенный, «булгаковский» снег, когда все подхватили такое знакомое и желанное, такое возвышающее над прочими, Лисовичами и Шариковыми, прилагательное, и завертели его на своих скользких языках, я стал думать о самом этом странном и чудном сочетании слов – булгаковский снег. Литературоведы, филологи писали что-то о революции, войне, жизненной неустроенности, проводили параллели с пушкинскими «Метелью» и «Капитанской дочкой», с зимой у Гоголя и Толстого…

Но я не думаю, чтобы значение этого снега была только в литературных играх, лежало только в плоскости художественного текста.

Снег – это цвет кожи, бледность потрясённого лица.

Представьте себе ранний осенний вечер, ещё неостывший и ласковый, небо густого сливового оттенка – и на веранде смеющаяся, радостная, крепкая как молодой грецкий орех, семья пьёт заваренный в огромном самоваре, горячий, дымящийся сладким дымом, чай. Всё знакомо и правильно, всё прозрачно и честно… Светло, и томно, и сладостно.

Эти вечера, этот звенящий домашний смех, расслабленные, насыщенные вкусом, глотки, эта пиала с горьким липовым мёдом, и другая – виноградно-персиковая, всё это намертво въедается под кожу и остаётся с человеком до конца его дней.

Михаил Афанасьевич был родом из этих вечеров. И когда они стали невозможны, когда само пространство, казалось, взбунтовалось против такого «буржуазного» времяпровождения – Булгаков побледнел – и на киевских, московских улицах, на улицах уездных городов пошёл густой, серебряный, чистый как лошадиное ржанье, снег, укрыл собой землю, деревья, людей, укрыл память о доме и волшебной домашней сладости.

А что есть память, как не зерно, из которого всё прорастает? Ведь сказано у апостола Иоанна, «…если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода…»

Умерло многое из лучшего, что было у нас. Но зёрна лучшего остались, надёжно спрятанные под вязким, ослепительным снегом булгаковской прозы. Будет время – и на смену пожарищу оскорблённого князя Тугая придёт другой огонь – не люди, не вещи будут пищей ему, а необозримые снега, наметённые величественной метелью русской литературы над самым сокровенным и необходимым.

- Никита, что Вы скажете по поводу этого отрывка? – спрашивает вдруг меня Александр Александрович.

- Я хочу, чтобы Солнце Правды растопило меня, - отвечаю, и устало убираю выбившуюся прядь волос с бледного лба.

 

 

На фотографиях граффити на доме Москва, Большой Афанасьевский переулок, 33.

Источник фото: http://leonovvaleri.livejournal.com/14570.html