Пример

Prev Next
.
.

В «Новом мире» 2017, № 7 будут опубликованы воспоминания Далилы Портновой о Юрии Домбровском.

 

Далила Портнова

О Юрии Домбровском.

Воспоминания

Напрасно думают, что память
Не дорожит сама собой,
Что ряской времени затянет
Любую быль, любую боль.

Александр Твардовский

«Люля Аопить Дидёпкин», – старательно выговаривал трёхлетний карапуз на просьбу сказать, как его зовут. Этот карапуз, родившийся 12 мая 1909 года, – Юрий Осипович Домбровский, мой дядя. Мы с братом из-за трагической потери матери Наталии, родной сестры Юрия Осиповича, оказались на попечении бабушки – Лидии Алексеевны Крайневой, в первом замужестве - Домбровской, а во втором - Слудской. Не знаю, по какой причине мы в детстве дали дядьке прозвище Гурин. Оно прижилось, он его безоговорочно принял, и я буду в дальнейшем порой его так величать.

Начну со справочника «Вся Москва», из которого известно, что отец Юрия Осиповича, Домбровский Иосиф Витальевич, проживал в Москве вначале по адресу Малый Сергиевский пер. дом № 14 (дом Кацмана), а с середины 1913 года до конца 1918 года по адресу Сретенский бульвар, Стрелецкий переулок, дом № 14, кв. № 17 в арендованной 5-ти комнатной квартире, где имел частную адвокатскую практику. Семья сперва была небольшая: он – известный московский адвокат, его жена Лидия – выпускница Высших женских курсов, их сын Юрочка и няня, вырастившая Иосифа. Дело в том, что отец Иосифа, Гдалий (Виталий) Яковлевич Домбровский, рано овдовел и, женившись вторично на 18-летней Августе Борисовне Хотимской, имея на руках пятилетнего сына Иосифа, пополнил свою семью еще пятью сыновьями и дочерью. Так что у Иосифа были лишь сводные братья и сестра Динора.

Один из братьев – Сергей Витальевич со своей семьёй жил на Пречистенке в Мёртвом переулке в большой пятикомнатной квартире тоже в доходном доме. Семья Сергея – это его супруга Нина Николаевна и две дочери – Марина и Татьяна. Марина на четыре года моложе Юрия, Татьяна – ровесница Наталии, дочери, родившейся у Иосифа и Лидии 24 июля 1918 г.

Две семьи были очень близки. Нина Николаевна частенько навещала Лидию и Иосифа. Однажды, будучи как раз в гостях, она стала свидетельницей такой сцены. От Иосифа только что ушла посетительница. И Лидия выговаривает мужу: «Ося, ну что же ты не взял денег? Как можно?» Он же смущенно: «Лидочка, не сердись. Ну не смог я взять денег с нее, ты видела, как она бедна? Мне стало её жаль». - «Вот видишь, – обратилась Лидия к свояченице, – это бывает так часто! Что с ним делать? Деньги-то нужны».

Иосиф был необычайно добрым, сострадательным, сердобольным и щепетильным человеком. Он выделялся благородством и среди адвокатской братии.

Мама, а именно так я называла и буду называть свою бабушку – Лидию Алексеевну, во времена моей юности и первых влюблённостей рассказывала с чувством застенчивой ностальгии о том, как называл её муж, любимый Ося: «Ты – моя подруга, ты – моя сестра, ты – моя возлюбленная, ты – моё счастье, ты – моя… лампочка!» Последнее будоражило воображение особенно. Ведь подумайте: лампочка – это и свет, и волшебная искра, и восторг, и тепло, и яркость восприятия жизни.

А вот рассказ о премудрости четырехлетнего Юрочки, который поведала мне тётя Вера, Вера Алексеевна, младшая сестра мамы.

Лето 1913-го. Семья гостит в доме родителей Лидии в Самаре. Придя с прогулки в парке, няня поделилась своим недоумением. Одной молодой семейной паре очень понравился вязаный беретик с помпоном на головке Юрочки. Они спросили, сколько же он стоит? Юрочка, серьёзно насупившись, неожиданно ответил: «Миллион!» Мать спросила сына: «Зачем же ты так ответил?» И он признался: «Я боялся, что они у меня его купят!»

В общем, вполне благополучная и счастливая семья. Она запечатлелась на многих фотографиях тех лет. Сынишка рос смышлёным, забавным, послушным… До поры, до времени!

Вот выдержки из письма Л. А. близкой приятельнице Елене Сергеевне Кац, датированного декабрем 1914 года: «Рождественское настроение ещё создает Люлька со своими башмачками, которые он аккуратно ставит к батарее для дедушки Мороза. Он верит и не верит… упрашивает меня: «Мамочка, сознайся хоть раз в жизни, что это ты делаешь». - «Ну вот, Люлюша, это дедушка Мороз, а не я», - говорю и улыбаюсь. «Ну, мамочка, тогда побожися». - «Э, нет Люлюша, не побожусь, я ведь никогда не божусь». - «Ну, я тебя подстерегу»… Но сон детский глубок и сладок в полночный час, когда приходит дедушка Мороз. А утром он, заглянув через спинку кроватки, видит что-то блестящее, красочное в своих башмачках и, сгорая от нетерпения, просит: «Нянечка, позволь надеть твои туфли». Мигом вылезает из кроватки и в ночной рубашонке и в няниных туфлях спешно устремляется к батарее. Там и красивые конфеты, и орехи, и фрукты, и ёлочные игрушки. Добрый дедушка ничего не забыл принести моему мальчику, что он любит и о чём мечтал заранее... В углу стоит ёлочка и наполняет комнату приятным смолистым запахом… пусть у моей детки останутся поэтические воспоминания о Рождестве своего детства…»

И еще отрывок из этого письма: «Юра радует меня серьёзным отношение к учению… с каким терпением он сидел две недели в постели по предписанию врача. Строил норы из подушек, рисовал, вырезывал. Согласился сойти только, когда я сама подтвердила, что теперь можно, доктор разрешил. Меня радует, что он умеет подчиняться необходимому, как бы горько это ни было. На днях он нам рассказал неожиданно для нас целый ряд басен, штук 10 наполовину наизусть с неподражаемым выражением и тонкой передачей смысла».

И вот еще одна выдержка из письма тем же адресатам. И снова к празднику. К Пасхе: «Люлька помогает мне в пасхальных приготовлениях: вместе заказывали ромовую бабу, а сегодня красили яйца; в этом он принимал самое деятельное и беспокойное участие. Иногда всё казалось на волосок от катастрофы от его энергии, а устранить было невозможно - для него ведь это больше, чем для меня. Яички вышли на славу, даже золотые есть и очень удачны. Сыночек мой в восторге и не преминул назолотить себе нос, а затем коллекцию своих камней. У него новость: подобрал на бульваре собачку-щенка. Он доставляет Юрке много хлопот и беспокойства, как бы не выгнали, как бы кто не унёс, не обидел. От щенка всюду лужи и ещё хуже. Люлька добросовестно берётся за тряпку. Мы все, видя его рвение, терпим, няня ворчит, но довольно добродушно, а Люлька счастлив и заявил даже: скоро будет воробей. «Откуда?» - «Поймаю!» Так оптимистически настроила его удача с собачкой».

На даче висит большой фотопортрет Юрочки пяти-шести лет. Он в матроске, в белой шляпке, сандаликах с носочками, с маленьким букетиком полевых цветов. Стоит, склонив головку набок. Сплошное очарование. Гурин же терпеть не мог этот портрет. Проходя мимо, он каждый раз прихмыкивал со словами: «Подумать только, каков херувимчик!»

В семье с установившимися «правильными» порядками, при постоянном присмотре нянюшки, при непререкаемой маме-учительнице, со временем у сына стали зарождаться признаки своеволия, неподчинения, протеста и игнорирования тех самых «правильных» порядков.

В дальнейшем Иосиф, обращаясь к сыну, говорил: «Сыночек, сыночек, что-то тебя ждёт?!» Обеспокоенность родителей за судьбу сына была не безосновательна.

Для Иосифа Домбровского, члена партии эсеров, не приемлемы лозунги, грозящие насилием, террором, которыми «размахивали» праворадикальные большевики. Наступил 1917 год. Царизм свергнут. Революция свершилась. Иосиф революцию принял, поскольку не эмигрировал со всеми, кто «опустил руки». Он остался в России и готов был к праведным преобразованиям, на которые рассчитывал, надеясь на лучшее, на компромиссы с большевиками. Вскоре была образована Чрезвычайная комиссия (ЧК) по расследованию преступлений Временного правительства. Он входит в её состав. В этой же комиссии и Александр Блок.

Но недолго было эсерам по пути с большевиками-ленинцами. Очень скоро они оказались в непримиримой оппозиции друг к другу. Начались преследования, аресты и расправы. Иосиф в самом конце 1918 года с семьёй уезжает из Москвы в Самару, на родину Лидии. От Земского Союза он получает в этом городе должность председателя Облкооперации (Центросоюза).

До отъезда в Самару рождается наша с братом мама. Из сохранившегося приходского свидетельства, выданного 19 октября 1918 года, явствует, что рожденная 24 июля 1918-го Наталия-Евдокия Домбровская приняла крещение 29 сентября в приходе св. Петра и Павла Москве.

Итак, семья практически скрылась от большевиков в Самаре. Родители Лидии, Мария Лольевна и Алексей Васильевич, конечно же, приняли дочь с домочадцами. Кроме них есть ещё дочь Вера и сыновья Павел, Александр и Григорий. Безденежье сказывалось во всём, и оно катастрофически нарастало. Постепенно стало проявляться недовольство, возникли недомолвки, упрёки. А тут ещё самое страшное, что могло случиться, – у Иосифа обнаружен рак горла.

17 марта 1920 г. Иосиф скончался. Сохранилась фотография – Иосиф, мой родной дед, – на одре. На обороте маминой рукой написано стихотворение Лермонтова: «Меня могила не страшит, там, говорят, страданье спит в холодной мрачной тишине, но с жизнью жаль расстаться мне…» И мамина приписка: «Это стихотворение с большим чувством произносил он перед самой смертью. Умер в 4 часа пополуночи 17 марта 1920 г. Похоронен около 4 часов дня 18 марта на Самарском еврейском кладбище. В знак последнего привета от него шлю вам эту карточку, родные. Лида».

После смерти Иосифа отчаянное положение Л. А. продолжало усугубляться: без жилья, практически без средств, без каких-либо перспектив.

И вот в это, казалось бы, безысходное время в Самару приходит спасительное письмо от Сергея Витальевича Домбровского, который, жил с семьей в Мёртвом переулке на Пречистенке в богатом доме. Дело в том, что этот дом национализировали, как и все доходные дома в Москве, и он спешно заселяется. Роскошные, большие квартиры становятся коммунальными. Сергей, будучи членом Домкома, сумел забронировать для Лидии, вдовы брата, и ее семьи две комнаты в квартире № 5. В письме он торопит ее с решением и ждет скорей, так как бронь на комнаты ограничена во времени. Да Лидию и не надо было торопить. Она готова была ухватиться за эту спасительную соломинку сию минуту!

С нищенским скарбом Лидия с двухлетней дочкой на руках, с 11-летним сыном, пожилой горбатенькой няней прибыли из Самары в Москву на Казанский вокзал.

Нина Николаевна, жена Сергея Витальевича, рассказывала мне об этом событии со скорбным выражением лица. Слова её запомнились дословно: «Лидия была настолько бедна, что не имела денег даже на извозчика. И они, обессиленные голодом, шли пешком, таща пожитки и маленького ребёнка на руках до Пречистенки, до самого дома, теперь уже нашего общего дома».

Лидия устроилась учительницей в среднюю школу в Кривоарбатском переулке, что у самого Арбата. Все дети Домбровские, а их четверо – Юра с Наташей и их двоюродные сёстры Марина и Татьяна, – учились в этой же школе. Только вот беда! Юра ни учиться, ни подчиняться принятым домашним и школьным порядкам не имел никакого желания. Он удирал из дома, из школы, все его «художества» носили шутовской, озорной, вызывающий не только улыбки, характер.

Он как-то рассказывал мне про школу: «Да не хотел я сиднем сидеть часами за партой и слушать то, что мне и непонятно, и неинтересно и уж, тем более, учиться всякой ерунде. Однажды подговорил ребят постоять на шухере. Я – самый из всех высокий, вывернул пробки под их улюлюканье. Переполох был жуткий. Уроки-то сорвались! А я удрал и был таков. Вот так-то, Макаконя», – закончил он, ухмыляясь и хихикая спустя много лет. «А вот ещё такое мы однажды отчебучили: прибили гвоздями к полу галоши одного старого и злющего учителя. Он дубасил учеников линейкой по голове и за ухо выдворял из класса. У него была привычка всовывать в галошу один ботинок, потом второй и… делать шаг. Вот мы и наблюдали из-за угла, как он рухнет. Но этого не случилось. Он вовремя обнаружил злодейство. Вычислить бедолагу-зачинщика было несложно. Дома меня ждала расправа».

По рассказам тех, кто был рядом с Юрой в те годы, опишу его так: это был высокий, худой, несколько нескладный, с длинными руками и непокорной шевелюрой юноша. Своим видом он вызывал интерес и любопытство. Притягивал. Запоминался.

Вот воспоминания Леонилы Ивановны Островской, соседки, свидетельницы его юных лет: «Был он вежлив, скромен, тих и кроток. Часто чем-то озабочен, как бы сам в себе. Любил животных. С ними разговаривал, за ними с любовью наблюдал, ловко и нежно с ними обращался. Казалось бы, такие не домашние зверьки, как белка, ёжик, птица – ворона находили в его комнате местечко и были по-настоящему приручены. Белка, например, любила забираться в рукав висевшего на гвозде за дверью пальто, а ворона деловито прохаживалась по подоконнику или сидела под потолком на карнизе». А ещё был он самым, что ни на есть, кошатником. Они, кошечки, его любимицы – чёрные, серые, трёхцветные блудницы, – всегда жили с ним и были самыми счастливыми и вольными. Это, конечно же, относится к годам, когда он был на свободе. А её, эту свободу, он ценил и ставил превыше всего. Мать не любил. Нежно любил и жалел сестрёнку и няню.

После жутких потрясений, связанных с революционным переворотом, овдовев в 37 лет и оставшись практически у разбитого корыта, она уже не была прежней. Растерянность и тревогу добавляли странности в поведении сына, обеспокоенность за его будущее.

Рассчитывая на советы и участие, она стала прислушиваться и, к сожалению, следовать категоричным наставлениям сестёр рано умершей родной матери Иосифа. Они жили в Москве; были, богаты, респектабельны и благополучны. Л. А. поддерживала с ними родственные отношения. Эти высокомерные моралистки- аристократки хорошо знали, как надо «вышибать дурь и вправлять мозги» этому непокорному и неуправляемому малолетнему верзиле, их внучатому племяннику. «Ведь его даже нельзя пригласить в приличный дом!» - восклицали они как непреложный аргумент. Это-то и разжигало непримиримость в характере матери. Отсюда и фраза: «мать не любил».

А за что ему, верзиле, было её любить? Она воспитывала горячо и неистово! Она ограничивала свободу! Она пыталась приструнить, согнуть, выпороть, привести к общему знаменателю! А это – преступления против личности, унижение достоинства! Как же он это возненавидел!..