* * *

Ах, скажите, скажите скорее,
Где, поляки, ваши евреи?
Где торгуют они, где бреют,
Лечат, учат, флиртуют, стареют,
Проезжают в автомобиле?
Почему вы их всех убили?

          *  *  *

Не за жизнью, а за судьбой

По заснеженному проспекту,

Скользкой набережной седой

В Петербург вступая, как в секту,

Разве знаешь, где поворот

И куда заведет кривая,

И кому незнакомец тот,

Запахнув воротник, кивает.

* * *

Снег погас – и все померкло –
Ветка, улица, карниз.
Город, сшитый не по мерке,
На плечах моих обвис.

Ни следа, ни силуэта
Угадать уже нельзя,
Вместо линии и света –
Лужи, камни да земля.

То, что гонители «Тангейзера» - ублюдки, не подлежит сомнению. То, что под видом защиты разных чувств нам хотят всучить банальную цензуру, с которой все, выросшие в СССР, слишком хорошо знакомы, тоже не подлежит сомнению. То, что Мединским и всей стаей охранителей движет не «нравственность» и прочая «духовка», а желание лизнуть поглубже и половчее прогнуться, опять же ясно. То, что церковные иерархи и всякие «православные активисты», аки псы, бросающиеся на пьесы, картины и книги в поисках крамолы, порождают только стаи воинствующих атеистов, это медицинский факт.

И ВСЕ ЖЕ: спасибо Соломину, так точно сказавшему, что «нельзя подминать классику под себя», спасибо Товстоногову, сказавшему, что «Границы нашего воображения установлены автором, и переход их должен караться как измена и вероломство по отношению к автору».

* * *

В ватнике, в ботах резиновых Эвридика
Просеменила к выходу, да поди-ка,
Пьяный Орфей опять наступил на грабли –
Чешет в затылке, шепчет: «С утра – ни капли», -
Глядя, как пятится тень, неуклюже, задом
Вдаль уплывает, с краснознаменным адом
Быстро сливаясь – с домашним таким, привычным,
Счастливо жмурясь, с клекотом нежным, птичьим.
Все мы да давно – с тенями, давно в Аиде,
Только не знаем об этом – и не зовите,
Не соблазняйте светом, теплом – мы дома:
Свежей крови напьемся и вспомним, кто мы.

                                           СТИХИ  К  УКРАИНЕ

                                                          1

Ледяной, как шампанское, воздух,

Веселит и щекочет в носу –

Пузырьками созвездий на острых

Угловатых деревьях в лесу.

Что нас ждет в наступающем мраке,

Когда вдруг улетучится хмель?

Поезд катится. Лают собаки.

Не колышется черная ель.

Мы еще поскучаем в сторонке,

Повздыхаем, скрывая зевок.

С Украины летят похоронки

Тихо-тихо, как первый снежок.

Зарывают – без славы, без чести,

Как собак, вез венков и знамен,

Даже матери  и невесте

Зарыдать не дают. Напоен

Трупным запахом, сладкой нирваной

Спящий берег, и луг, и холмы.

И не надо кивать на тирана,

Потому что тиран – это мы,

Молчаливые тихие люди,

Тихо к сердцу прижавшие Крым.

Мы не слышим раскатов орудий,

Нас навеки согрел и укрыл

Тихий свет голубого экрана:

Ну-ка, сон золотой нам навей!

Нам труднее подняться с дивана,

Чем на смерть отдавать сыновей.

Тихо спим, засветить не готовы

Кулаком в этот глаз голубой,

Только черные ели, как вдовы,

Окружают нас плотной толпой.

Спит и брат, убивающий брата,

Только ветер пускается в пляс,

Только ярое око заката

Разгорается, глядя на нас.

                  2

Слова-то во рту – Мариуполь,

Луганск – ветерок, сахарок:

Не тают – взлетают под купол

Лазурный – и в горле комок.

Играли словами – украли

Полцарства, хлебнувши с утра

Для храбрости. Слышишь, Украйна,

Мне стыдно – ты слышишь, сестра?

Играли словами – случайно

Убили под крики «ура!»

Им нравится это. Украйна,

Мне страшно – ты слышишь, сестра?

Как будто в чужую квартиру

Забрался домушник – боюсь,

Что он окровавит полмира,

Войдя незаметно во вкус,

Катя, как арбузы и дыни,

Ворованные города.

Мне стыдно, Украйна, мне стыдно,

Да толку-то что от стыда?

                  3

С утра до вечера

Глотаем жир

Засевшей в печени

Осклизлой лжи.

Чтоб брат на брата шел,

Кровав, угрюм,

От Львовской ратуши

До самых Сум,

Чтоб ошарашенно

Гробы таскал

В солдата ряженный

Хохол, москаль,

Тасуют картами

Нас шулера –

Живыми, мертвыми –

Сдавать пора,

Сияют, потные,

Как на пиру.

О, дайте рвотное,

Или умру.

                 4

Он хочет не Украину – он хочет нас.

Понурые спины десантников, гроб, Камаз

С гуманитаркой, учения, бред команд.

Он хочет, чтоб мы лизали до самых гланд.

Она утонула. Они заблудились. Кость

За костью – в отверстые глотки, куда Норд-Ост

Легко провалился, и где не застрял Беслан,

А после – что хочешь,  схавают, и Билан

Споет погромче, чтобы не слышать вой

На свежих могилах. Не целочки. Не впервой.

А впрочем, могил не будет, а будет сонм

Пропавших без вести, тающих, будто сон,

Крича без звука, чужою землей давясь.

Он хочет, чтобы мы знали: мы просто грязь,

Мы просто пыль дорожная, никогда

Не плюнем ему в лицо, и слюна не та.

Он хочет, чтоб мы поверили, что и мы –

Такая же нежить, такие же сгустки тьмы,

Как скользкая вертикаль приближенных морд,

Как он, не имущий сраму, поскольку – мертв.

              5

Вот и конец нежданному

Бабьему лету. Рука

Гладит землю – Адамову

Голову. Облака

Запеклись, как на противне,

В обмороке – трава.

Киев, ты – моя родина,

Так же, как и Москва.

Чем беззаботней оттепель,

Тем тяжелей – назад,

В холод пещерный. Кто теперь

Скажет – не виноват?

Каиновы ли отпрыски

Там, посреди стрельбы?

В отпуске были, в отпуске,

В лес пошли по гробы.

Скажем опять – не ведали,

Спали, были пьяны

Или не сыты бедами?

Разве не мы войны

Жаждали? Ох, похмельная

Долго еще башка

Будет вертеться мельницей,

И расплата – тяжка:

Все, что вчера украдено,

Завтра – назад нести.

Киев, ты – моя родина,

Если можешь – прости.

У нас на Петроградской закрывается хлебозавод. В Гатчине построили новый, и теперь хлеб будут возить оттуда, за 50 километров - выгоду этого решения рассчитывали такие умные экономисты, что мне их своими куриными мозгами не понять. Это я не к тому, что хлеб - всему голова, но каюсь, я люблю свежий хлеб, хоть знаю, что в древнем Риме его, если ученые не брешут, давали только рабам, а сегодня высокое потребление хлеба указывает на бедность социальной прослойки. Ну, и пусть. Все равно никогда не забыть, как в детстве руки сами тянулись к черной круглой буханке, и мне тут же, на улице, отламывали теплую горбушку с хрустящей корочкой. Никогда не было, нет и не будет еды вкуснее.

Эпохальная новость: вице-губернатор Новосибирской области Сергей Семка заявил, что сыр с плесенью и духовность абсолютно несовместимы. Для тугодумов этот могучий разумом чиновник пояснил: "Когда человек задумывается о сыре с плесенью, у него времени не остается думать о другом — о вещах общепринятых, человеческих, на которых держится духовность и сила. О том, что нужно быть добрым, порядочным, честным".
Полет семкинской мысли настолько потряс моего 11-летнего сына Серафима, что он едва не захлебнулся чаем, а когда снова обрел дар речи, то сказал: "Надо эти сыры с плесенью назвать "Враги народа", а вот какой-нибудь очень пахучий сыр, но без плесени, - пусть называется "Духовность". Не знаю, кто как, а я - за.

Пришли друзья. Родные, близкие вроде. Цветы принесли, поскольку повод был. Сели за водку с селедкой - первый снег все-таки, и тут вдруг выяснилось, что им не жалко, если на Невском разрушают старый дом и строят новый, "точно такой же". И что кукурузину за Смольным собором тоже можно было пережить - зря мы все тогда трепыхались.