Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

Аристотель. Метафизика. Книга М (13), 4--7

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 309
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

4

О математических вещах, что они существуют и в каком смысле существуют, в каком смысле первичны, а в каком – нет, мы много сказали. А об идеях, сперва следует осмотреть положение об идеях, не сближая их с природой чисел, но как их изначально предполагали те, кто первые стали говорить об идеях. 

Положение об идеях возникло у говоривших о них благодаря тому, что они послушались как истинных формулировок Гераклита, что все чувственные вещи вечно текучи, и значит, если знание и понимание имеют свой предмет, то должны быть какие-то другие сущности кроме чувственных, устойчивые: о текучем знанию не быть. 

Сократ трактовал доблестные нравы, впервые решившись искать их всеобщие определения. А из физиков только Демокрит немного затрагивал этот вопрос, определяя нравственность как «теплое» или «холодное». А еще раньше пифагорейцы для небольшого числа это делали, сводя формулировки к числам, что такое, скажем, «пора», «правда», «свадьба». А Сократ благоразумно спрашивал о настоящей сути. Ведь он требовал рассуждать логически, а принцип силлогизма – называть «что». Диалектика в то время еще не вступила в силу, чтобы можно было осмотреть противоположности, не задаваясь вопросом «что это?» Две вещи – несомненная заслуга Сократа: уточнение формулировок и всеобщие определения. Обе эти вещи входят в принцип науки. 

Но Сократ не обособлял ни всеобщее ни определения. А эти философы обособили их и такого качества существования объявили идеями. Так что у них получилось, с опорой практически на единственную формулу, что всё обобщаемое – идеи. Это почти как если кто возьмется посчитать небольшое число вещей, решает, что не справится, и придумывает больше вещей, что их-то уже он сосчитает. Ведь таких «видов» получается больше отдельных чувственных вещей, (1079а) в поиске причин которых эти философы и перешли от самих вещей к идеям. Для чего угодно тогда окажется того же имени идея, а не только для сущностей, потому что кроме сущностей много еще есть каких единиц, и в здешних вещах и в вечных. 

Затем, какими бы способами они ни доказывали, что идеи существуют, ничего из этого не видно. В некоторых доказательствах нет строгой логики, в некоторых получаются идеи и для тех вещей, для которых они и не думали их. 

Если брать научные формулировки, то тогда виды будут у всего, что изучают науки. Если брать их как обобщения, «одно вместо множества», то тогда эти виды будут у всех отрицаний тоже. А если брать предметы мысли, то виды будут у всех преходящих вещей, потому что их все можно представить в уме. 

Затем, уточняя формулировки, одни философы и отношения превращают в идеи, хотя не признают отношения как род вещей, а другие философы вводят «третьего» человека. Но в целом формулирование таких видов полностью уничтожает то, что идейные философы считают гораздо более бытием, чем бытие идей. Ведь получается, что не двойка первична, а число; что отношение первичнее самостоятельного бытия, и всё прочее, что заставляет последователей учения об идеях враждовать со своими же принципами. 

Далее, согласно высказанному предположению этих идей, виды будут не только у существующего, но и много у чего другого. Ведь единая мысль не только о существующем, но и о несуществующем, и науки посвящены не только существующим вещам. И еще тысячи всего получается. 

Но логика самого учения об идеях требует, что если эти виды доступны нам, то значит, есть виды только существующих вещей. Мы не можем приобщаться отдельным свойствам, но только каждой вещи, причем не в смысле темы. Скажем, если мы приобщаемся «двойному», то приобщаемся и вечности, но только как свойству «двойного»: понятие «двойное» существует вечно. 

Итак, виды – существование, а не тема. Но и в здешнем, и в том мире существование это существование. Иначе зачем говорить, что на много здешних вещей там приходится одна вещь? Но если идеи и причастные им вещи – одного вида, то между ними есть что-то общее. Ведь ясно, что между множеством земных двоек и множеством вечных двоек не меньше общего, чем между двойкой как она есть и двойкой каких-то вещей, -- если двойка одна и та же единица. А если не один и тот же вид для них, (1079б) то это просто омонимы, вроде того как «Каллием» называют и человека, и доску, не замечая в них ничего общего. 

Но если мы решим сблизить идеи с общими формулировками, скажем, «круг как он есть» и «плоская фигура, которая и т.д.», считая, что идея дополняет формулировку, то надо подумать, не в пустоту ли она дополняет. Что именно она дополняет? Середину, плоскость или вооще всё? Но ведь идеи – это всё, что мы находим в сущности: «живое существо», «двуногое»… Тогда и само бытие круга кругом, как и плоскость, станет природой круга и будет во всех этих идеях родовым началом. 

 

5

Но больше всего ставит в тупик вопрос, какой вклад эти виды вносят в вечные чувственные вещи или в возникающие и разрушающиеся чувственные вещи. Они не служат ни движению, ни какому-либо превращению вещей. Но также эти виды не помогают ни научному знанию о вещах (ведь они не сущности вещей, иначе бы они были внутри вещей), ни бытию вещей (иначе бы они проявлялись в причастных им вещах). 

Кто-нибудь предположит, что быть может, они причины вещей так, как добавление белого – причина белизны. Так говорил сперва Анаксагор, а после Евдокс, когда разбирал затруднения, и некоторые другие. Но такая формула слишком легко опровергается. Мы легко можем привести множество доводов, показывающих невозможность такой позиции. 

Но и никакие другие вещи не могут происходить из «видов», как бы мы ни привыкли понимать происхождение. Скажем, называть их образцами, что все им так причастны – это пустозвонство и поэтические метафоры. Кто начнет свою деятельность с оглядкой на эти идеи-образцы? А быть и возникать можно и не уподобляясь никому: был Сократ или не был, может возникнуть такой как Сократ. Есть вечный Сократ или нет вечного Сократа – то же самое. 

Или пусть будет много образцов для одного и того же, множество «видов»: отдельно для человека, отдельно для человека как живого существа, отдельно для человека как двуногого, ну еще отдельно для человека как он есть. 

Далее, виды должны быть образцами не только чувственных вещей, но и самих себя, как род – для видов именно род. Так что одно и то же станет образцом и изображением. 

Далее, представляется невозможным, чтобы отдельно существовали сущность и ее предмет. (1080а) Поэтому если идеи – сущности вещей, почему они отдельно от вещей?

В «Федоне» говорится, что виды вызывают и бытие, и возникновение вещей. Пусть виды и существуют, но что тогда их приводит в движение, чтобы что-то было и возникло? 

К тому же, возникает много еще чего, скажем «дом» и «перстень», для чего этих видов нет, как они говорят. Поэтому очевидно, что и вещи, которым они приписываютидеи, могут возникать действием тех же причин, что дом и перстень; а эти виды не нужны. 

Много похожих рассмотрений об идеях и таким способом можно свести, и можно еще логичнее и точнее. 

 

6

С идеями мы разобрались. Хорошо бы теперь посмотреть, что происходит с числами у тех, кто называет их обособленными сущностями и первопричинами существований. 

Если число имеет собственную природу, и само для себя существование, как некоторые говорят, то неизбежно, что одно число будет первым, другое следующим, и каждое число будет другого вида. Но тогда либо с каждой единицей так, и числа вообще нельзя сравнивать друг с другом. Либо все они единицы, значит, имеют качество единиц, следуя друг за другом и в этом будучи сопоставимы. Именно это называют «математическим числом»: в составе числа никакая единица не отличается от других единиц. Либо одни единицы сопоставимы, а другие – нет. Скажем, за первой единицей следует двойка, за ней тройка и т.д. числа – и внутри каждого числа единиц сопоставимы, в двойке единицы сопоставимы, в тройке сопоставимы, и в прочих числах. Но единицы в двойке как таковой несопоставимы с единицами в тройке как таковой, и в дальнейших числах. Поэтому математическое число мы считаем «за единицей двойка, когда к единице прибавили единицу, а тройка, когда к этому прибавили еще единицу» и т.д. А число как таковое: за единицей следует двойка, которая уже обходится без единицы, а затем тройка, которой уже не нужна двойка, и так любое число. Или есть всё: числа для счета, числа математические и числа как таковые. 

Также числа должны быть отдельно от вещей, (1080б) или не отдельно, но в чувственных вещах, но не как мы сперва смотрели, но как чувственные вещи складываются из числовых показателей в них. Но тогда одни числа будут отдельно, а другие нет; или все будут в чувственных вещах. 

Только такими оборотами могут существовать числа. Философы, утверждающие, что единица – принцип, сущность и элемент всех вещей, и что число состоит из единицы и чего-то еще, каждый назвал какой-то из этих оборотов, отказавшись только от несопоставимости всех единиц. Этого и следовало ожидать: не может быть другого оборота кроме названных. 

Одни философы говорят, что есть и те и другие числа. Числа, допускающие «до» и «после» -- это идеи. А математические числа могут обходиться без идей и чувственных вещей. Оба рода обособленны от чувственных вещей. 

Другие философы признают существование только математического числа, как первого среди всего сущего, отдельно от чувственных вещей. А пифагорейцы признают математическое число, но не отдельное, и из которого состоят все чувственные существования. Целый мир, «всё небо», изготовлен из чисел, но не из суммы единиц. Единицы, предполагают пифагорейцы, это величины.  Но они привычно не могут ответить на вопрос, как образовалась первая единица-величина. 

Один философ говорит, что только первичные числа принадлежат к «видам», а некоторые философы отождествляют с ними математические числа. То же вокруг длины, плоскости, объёма. Одни разводят предмет математики и итоги идей.  Другие одни говорят, что это математические предметы, подвластные математике – они не придумывают, что идеи это числа и что идеи существую. А другие другие говорят, что это математические предметы, но математика с ними не справится: не всякую величину разделишь на величины, и не из всяких единиц получишь двойку. 

Что числа раскладываются на единицы, предполагают за исключением пифагрейцев все, кто зовут единицу элементом и принципом существующего. А для пифагорейцев, как мы только что говорили, числа это величины. 

Теперь нам ясно, как по-разному можно говорить о числах, и что все обороты мы представили. Но все эти обороты никуда не годятся; разве что одни еще больше никуда не годятся, чем другие. 

 

7

Сперва рассмотрим, сопоставимы единицы или нет, и если нет, то каким из двух разобранных способов. (1081а) Может быть, что вообще все единицы не сопоставимы друг с другом, но может быть, что единицы в двойке как она есть несопоставимы с единицами в тройке как она есть. Тогда несопоставимы единицы первичных чисел. 

Если все единицы сопоставимы до безразличия, то у нас будет только математическое число. Идеи тогда не могут быть числами. Иначе что это будет за число? Человек как таковой, живое существо как таковое, или еще что из «видов»? Ведь каждой вещи положена одна идея: для человека как такового – идея, для живого существа как такового – идея. А чисел подобных друг другу до безразличия беспредельное множество. Чем данная тройка больше «человек как таковой» любого другого числа? 

А если идеи – не числа, то их и быть не может. Ведь тогда из каких начал будут идеи? Ведь число из единицы и неопределенной двоицы, и это начала и элементы числа, а идеи не выведешь ни раньше ни позже чисел. 

А если единицы несопоставимы, причем так, что ни одну ни с какой не сопоставишь, то такое число не может быть математическим. Ведь математическое число состоит из безразличных единиц, и его качество – использоваться для вычислений. Но оно не может относиться и к идеям. Ведь тогда первичная двойка не сложится из единицы и неопределенной двойки, и последующие числа, как мы говорим двойка тройка четверка.  Ведь в первичной двойке единицы возникают либо, как говорил ее первооткрыватель, из неравенства, путем уравнения, либо иначе. Если одна единица предшествует другой, то она будет предшествовать и своему удвоению, потому что в последовательности сложное из предшествующего раньше последующего. 

Затем, если первична единица как таковая, а за ней идет другая первичная единица, первичная для следующего за ней второго, то будет еще третья единица, как следующая за второй первичной единицей, так как после двух следует три, и она будет третьей по отношению к первичной единице. Тогда все единицы будут раньше всех чисел, из которых состоят: скажем, третья единица двойки появится раньше тройки, а в тройке появится четвертая и пятая едиинца раньше чисел четыре и пять. Конечно, никто в таком выражении не говорили, что единицы несопоставимы, но их принципы закономерно к этому ведут. 

Но это не истинно. (1081б) Разумеется, одни единицы раньше, а другие позже – но только если есть некоторая первичная единица и первичное число один. Подобное скажем и о двойках, нужна первичная двойка… -- ведь разумно, что после первого должно сделовать второе, третье и т.д. Но невозможно говорить и то, и другое: и что после числа один идет первая и вторая единица, и что двойка первична. А эти философы придумывают, что единица – это первичное число один, а про вторичное и третичное забывают, и первичную двойку признают, а вторичную и третичную – нет. 

Очевидно, что если все единицы несопоставимы, то не может быть двойки как таковой, тройки как таковой и других чисел. Будут ли единицы неразличимы или все разные, считаем мы всегда путем прибавления: 1+1=2, 1+2=3, 4=… Если всё так, то не могут числа возникать философски из двойки и единицы. Двойка – часть тройки, а тройка – часть четверки, и дальше так.  

А они производили двойку из первичной двойки и неопределенной двойки, взяв две двойки кроме двойки как таковой. А иначе двойка как таковая будет частью четверки, к ней надо прибавить еще какую-то двойку. Тогда и двойка из единицы как таковой и другой единицы. Но если так, то не может быть второй элемент неопределенной двойкой, раз он порождает некоторую единицу, а не определенную двойку. 

Затем, как будут другие тройки и двойки кроме тройки и двойки как таковых? Каким оборотом сложить их из предшествующих и последующих единиц? Всё это – никуда не годящийся вымысел, не может быть, чтобы была первичная двойка, а за ней тройка как таковая. Но так будет, если единица и неопределенная двойка – элементы. Но раз этого быть не может, то и таких начал быть не может.  

Если все единицы отличаются друг от друга, то неизбежно получаются эти и разные другие выводы. А если единицы отличаются только в разных числах, а внутри одного числа не отличаются друг от друга, то трудностей у нас будет не меньше. 

(1082а) Допустим, в десятке как таковой десять единиц. Десятка складывается из них, и складывается из двух пятерок. А так как самое десятка не какое попало число, то не из каких попало пятерок и не из каких попало единиц она состоит. Следовательно, единицы в этой десятке различаются. Ведь пятерки в ней различаются, тогда и единицы различаются. А если различаются, то почему не быть бы там и другим пятеркам, не только этим. Если не будут другие, то с какой стати; а если будут, то что это за десятка такая будет? В десятке может быть только эта десятка, а не другая. А эти философы доказывают, что четверка состоит не из каких попало двоек, но неопределенная двойка, восприняв определенную двойку, образовала две двойки. Восприятие было удвоительным. 

Затем, как может двойка быть в природе помимо двух единиц, а тройка – помимо трех единиц? Либо мы просто скажем о причастности, как белый человек существует отдельно от белизны и от человека, просто причащаясь тому и другому. Либо мы будем считать количество отличием, как человек отличается от просто живого существа или просто двуногого. 

Также единство бывает благодаря смыканию, благодаря смешению или благодаря постановке (учреждению). Но единицы, из которых состоит двойка или тройка, ни в чем таком не замечены. Как два человека не образуют единство, но остаются единством двух, так же и единицы. 

Неделимость единиц не делаетих различными. Точки тоже неделимы. Но пара точек – это всего лишь две точки.  

И нельзя забывать, что тогда у нас получаются «предшествующие» и «последующие» двойки и прочие числа. Допустим, двойки в четверке состоялись одновременно. Но они будут раньше двоек в восьмерке, ведь как двойка произвела двойки, так они произвели четверки в этой восьмерке как таковой, так что если первичная двойка – идея, то и эти двойки идеи ничем не хуже. 

То же сформулируем и о единицах. Единицы в первичной двойке порождают четыре единицы из четверки. Все единицы делаются идеями: идея сложена из идей. Понятно, что тогда и вещи, для которых они идеи, будут состоять из вещей: если есть идеи живых существ, живые существа будут состоять из живых существ. 

(1082б) Вообще, придумывать, что единицы различны – никуда не годный вымысел. Вымыслом я называю насильственно созданную гипотезу. Мы не видим, чтобы единица отличалась от единицы по количеству или качеству; и неизбежно число либо равно, либо не равно другому числу. Любое число, особенно состоящее из единиц: оно либо больше другого, либо меньше другого, либо равно другому. А если есть равенство чисел, то положена и полная неразличимость в числах. А если нет, то даже двойки в десятке, будучи равными, не будут неразличимыми, потому что какой повод будет говорить об их неразличимости?

Затем, если всякая единица и другая единица составляют два, то тогда единица из самой двойки и единица из самой тройки составят двойку различных единиц. Но будет ли она раньше тройки или позже? Больше похоже, что раньше. Ведь одна из ее единиц из тройки, а другая из двойки.  

Но мы предполагаем, что один плюс один, равны они или нет, равно двум, складываем ли мы добро и зло или человека и лошадь. А они не могут даже единицы сложить. 

Далее, невероятно, чтобы число три как таковое не было бы больше числа два как такового. Если три больше, что ясно, что в него входит равное числу два, не отличающееся от самого числа два. Такое не получится, если одно и то же число бывает первым или вторым. Так что идеи – не числа. 

Поэтому правильно говорят, что если идеи есть, то следует почитать различные единицы – как мы говорили выше. Если из единства вида следует отсутствие различий единиц, то нет различий между двойками и тройками как единицами. Поэтму им приходится считать: один, два… не прибавляя, но просто называя данность. Иначе у них не получится возникновения числа из неопределенной двоицы, и оно не сможет быть идеей – получится, что идеи внутри идей, и все идеи окажутся частями одной идеи. 

Они свою гипотезу излагают верно, но только она не верна. Они многое просто не замечают, и не могут справиться даже с вопросом, когда мы считаем и говорим «один, два, три», мы прибавляем или перечисляем. Но мы и прибавляем, и пересчитываем. Поэтому смешно возводить это различие на степень различия сущности. 

 

Комментарии

Аристотель. Метафизика. Книга Θ (9). Бета-версия перевода
Девятая книга «Метафизики» посвящена в основном действительности: Аристотель не берет онтологические понятия как что-то готовое, но всякий раз расчищает им место среди заблуждений и затруднений нашего...
Аристотель. Метафизика. Книга α (Книга вторая)
1 Созерцать истину то затруднительно, то легко. Примета проста: никто не настигает истину торжественно, но и не терпит полного поражения, но каждый говорит что-то «о природе», и всякий раз хоть какой...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 5--8.
Мы зашли в тупик. Если мы отказываемся называть определением формулу присоединения («это когда…»), то как можно дать определение не простым вещам, а сочетаниям? мы поневоле будем говорить сначала об о...
Аристотель. Метафизика. Книга седьмая (Ζ), 10--13
10 Всякое определение – мера. Но всякая мера состоит из частей, и как мера соотносится с вещью, так и ее части – с частями вещи. Сразу вопрос. Выводится ли мера частей из меры целого или нет? Мы види...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 1--5
1 Мы обозреваем существование: ведь мы посягаем на начала и причины существований. И если «всё» -- это нечто целое, то существование – первичная часть целого. А если «всё» -- это последовательность, ...
Аристотель. Метафизика Z 14--17
14 Очевидно из сказанного, что получается у тех, кто говорит, что идеи – отдельные сущности, и одновременно придумывает, что вид состоит из рода и отличительных особенностей. Ведь если «идеи» есть, и...
Аристотель. Метафизика. Книга 11 (К), 1--4
1 (1059а) Что мудрость, в общем – наука о началах, очевидно из сказанного в начале, когда мы застревали в сказанном другими о началах. Но сейчас мы застреваем на другом вопросе: одна предполагается н...
Аристотель. Метафизика. Книга Λ (12), 6--10
6 Так как три существования, из которых два природных и одно неподвижное, о последнем нужно сказать, что неподвижное существование не может не быть вечным. Ведь существования стоят во главе всего сущ...
Аристотель. Метафизика. Книга I (10), 6--7; Книга М (13), 1--2
Из книги I (10) 6 Близко к описанному и изречение Протагора, который говорил, что человек есть мера всех вещей. Он сказал лишь, что несомненно только то, что в людском мнении. Но если так, то одно и...
Аристотель. Метафизика. Книга Ι (10), 8--12
8 Так как о простом сущем говорят во многих переносных смыслах, в то числе как о существующем свойстве, то сперва начнем с существования свойств. Что ни одна из наук нашего предания не трактует свойс...