Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Постскриптум

Добавлено : Дата: в разделе: ЛитературоНЕведение
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1995
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Новая книга Сенчинаоткрывается посвящением Валентину Григорьевичу Распутину. Учитывая почти прямую отсылку темы и фактуры к самой известной повести деревенской прозы, сложно найти произведение, которому это посвящение подходило бы больше. Но у Сенчина Распутин появляется не столько как автор, с которым он ведет диалог, сколько как знак, риторический прием и даже непосредственный персонаж его собственного текста2. И вот к чему в самом буквальном смысле подталкивает это посвящение: Сенчин написал постскриптум ко всей деревенской прозе. Само обрамление текста рождает эту мысль: первое, что мы встречаем, открыв книгу, – посвящение известному «писателю-деревенщику», последнее – довольно скудный словарик просторечных слов – следы того самобытного языка сибирских деревень, на котором уже почти никто не говорит, а в следующем поколении не будут говорить вовсе.

В свое время деревенская проза не просто стала самостоятельным и эстетически убедительным явлением русской литературы, но выразила претензию на целостное выражение ее характера, то есть попыталась занять господствующее положение, определить лицо всей литературной традиции. Неслучайно, даже сегодня писателей, которые когда-то хотя бы косвенно были связаны с деревенской прозой (например, Алексей Варламов), в первую очередь называют в числе тех, кто продолжает традицию классической русской литературы. Ни к какой деревенской прозе они, конечно, не принадлежат, так как проза эта давно умерла. Но сама связь – характерна.

Вполне отвечая особенностям своего времени, эстетика деревенской прозы была остро связана с общественными проблемами. Деревенщики не только вызвались ответить на очередной виток урбанизации, ярко и бескомпромиссно показав противоречия этого процесса, но и на свой лад интерпретировали тот осторожный шестидесятнический порыв к свободе, увязав его с памятью и силой традиции. Этот ход был удобен советскому государству, некогда сумевшему даже веселое имя Пушкина поставить себе на идеологическую службу. «Русское» у деревенщиков всегда ютилось в границах советского, как бы изощренно они не демонстрировали лингвистические богатства деревенской России. И если по шестидесятникам проехался хрущевский каток, вновь загнав их в подполье большого города, то деревенщики в этом городе чувствовали себя вполне вольготно вплоть до разрушения советской страны, когда неожиданно обнажился весь драматизм их мировоззренческой позиции. Оказалось, что тот хрупкий русский мир, который они выстраивали из воспоминаний своего трудного и страшного детства, мир, который в советские годы выглядел анклавом свободы, смелым личностным и эстетическим выбором, был погребен вместе с советской государственностью. Оппозиция «советское-русское» в рамках деревенской прозы оказалась не столько ложной, сколько ненадежной и уязвимой. Убери один член соотношения – другой тут же теряет смысл. Собственно поэтому в постсоветской России и возникла эта тяга к прошлому – для многих «русское» не просматривается в перспективе отличной от советской. И тогда руины советских смыслов становятся необходимыми для построения своей национальной и государственной идентичности.

Какое же к этому отношение имеет Роман Сенчин? Называть его продолжателем деревенской прозы, как это некоторые делали после выхода «Елтышевых» и, по всей видимости, сделают в связи с публикацией «Зоны затопления», конечно и безграмотно, и нечутко. Деревенская проза не только оформилась, но и в полной мере закончилась в работах своих классиков. Она умерла вместе с русской деревней, понимаемой как особая общность – со своим внутренним укладом, верованиями и языком. Приговор русской деревне был вынесен еще коллективизацией. В этих неестественных рамках она просуществовала несколько десятилетий и дала целое направление русской литературы – если задуматься, не так уж мало. Однако расцвет «деревенщиков» ознаменовал гибель предмета их вдохновения и описания. Неслучайно центральной темой деревенской прозы стала именно смерть – социальная, как в «Прощании с Матерой» Распутина и трилогии «Час шестый» Белова, и личная, как в «Привычном деле» того же Белова. Деревенская проза стала предсмертной песнью русского крестьянства, традиция которого умерла окончательно. Восстановлению не подлежит.

Сенчин демонстрирует это безжалостно, но мягко и без истерики. С тем глубоким вниманием к человеку, которое составляет родовую особенность классической русской литературы. Поэтому – да, он развивает проблематику деревенской прозы, однако делает это совсем на другом языке и с совершенно иной точки зрения. Главное, что предпринимает Сенчин – окончательно выкорчевывает миф о «народе» из русской словесности: как в его традиционалистском, так и в типично интеллигентском ключе, с его ложным и разрушительным разделением на «мы» и «они».

Мифическое понятие народа – краеугольный камень эстетики и мировоззрения деревенщиков. Достаточно вспомнить известную книгу Белова «Лад», наиболее рельефно демонстрирующую то, как деревенская проза видела русский народ: эпически, циклично, вне исторического контекста. Русский крестьянский мир у Белова вписан в циклы природы, он самодостаточен, кругл, завершен, он не имеет никакой необходимости в развитии. Распутинская Матера воспроизводит эту же модель, радикально отличную от официальной квазифилософской веры Советского Союза – исторического материализма. И народ от этого совершенного и круглого мира, по замыслу Распутина и Белова, совершенно неотделим. Когда его отделяют (коллективизация и индустриализация, например), случается горе, беда – государство и история вторгаются в налаженную жизнь, уродуя ее3.

Стоит отдать должное глубокой исторической правде, свойственной видению Белова. Но если народ недвижим и неделим, то противостоять он может только чему-то такому же целостному – природе или войне. Однако он совершенно слаб перед лицом внутренних социальных кризисов, в том числе сознательно спровоцированных государственной машиной. Именно эта внутренняя слабость социальной структуры русской деревни (читай – русского народа), обострившаяся в связи с агрессивной пропагандой большевистской идеологии, помноженной на трагические катаклизмы истории (революция, гражданская война, мировые войны) и стала причиной того, что русская деревня так никогда и не обрела собственной субъектности, не смогла в полном смысле заговорить от своего имени, оставшись материалом для лепки в руках государства. Деревенская проза (вслед за народной песней, поэзией, тем же Твардовским) дала деревне язык, но это был язык мифический, тесно связанный с эпическим началом, и он не давал опыта разделенности, а значит и опыта со-общения. Только Шукшин, который, конечно, имеет лишь опосредованное отношение к течению «деревенщиков», по-настоящему вспорол брюхо деревне, подошел к ней с личностной меркой и показал не только скрытое богатство деревенской жизни, но и ее внутреннюю неоднородность, не только опыт единого, но и опыт разделенного.

В каком-то смысле Сенчин делает нечто похожее. Не по интонации или стилю, но по стратегии своего письма. Сенчин рассекает мифическое тело русского народа, являя отдельных людей и систему горизонтальных связей между ними – сообщество. Это прослеживается уже на уровне композиции: каждая глава имеет своих героев, связанных с событиями и героями других глав. Такая подчеркнутая фрагментарность, когда повествование словно разделяется на несколько рукавов, вместо того чтобы течь единым потоком, с одной стороны, дает эффект абсолютной законченности каждого фрагмента (он становится самостоятельным произведением), но с другой – в тексте каждой главы создается масса точек сцепления с другими главами. Система текста книги соотносится со структурой гражданского общества. Собственно поэтому Сенчин написал политическую книгу, а не потому, что в «Зоне затопления» встречаются прозрачные намеки на некоторых лиц из высших эшелонов власти.

Тема народного единства задается во второй главе – почти в самом начале книги. Коллективное стремление деревни в последний раз похоронить одну из своих жительниц в родной земле имеет явно инстинктивный, иррациональный характер: все знают, что деревню затопит, а кладбище придется переносить. Несмотря на некоторую трагедийность сюжета, Сенчин не выходит к трагическому, он пишет драму. И эта история лишь завязка для внутреннего сюжета книги, которым становится разобщенность деревни. Люди способны собраться ради последнего жеста – похорон в родной земле, но не способны действовать сообща, чтобы отстоять свои интересы при переселении (а может и не допустить его вовсе). Дело в том, что единство народа уже давно нарушено (и Сенчин начинает именно с этой точки), но опыта свободного сообщения еще ни у кого нет. И люди вновь оказываются глиной в руках чиновников и олигархов. Если деревенская проза в свое время описала апокалипсис деревни, то Сенчин работает уже в постапокалиптическом мире. И сообщество в «Зоне затопления» возникает как то, чего нет, как отсутствие общности, необходимость создания которой является на месте затопленных деревень.

Отдельные места книги (начиная с названия), кажется, невольно отсылают к «Сталкеру» Тарковского. Опустевшие дома, эксгумация, медленно уходящие под воду земли, жуть вдруг ставшего чужим мира. Но главная опасность люди – чиновники, бандиты, зэки, сжигающие дома. Элемент экзистенциального хоррора, освоенный Сенчиным еще в Елтышевых, в «Зоне затопления» работает ненавязчиво и точно, подчеркивая уровень разобщенности людей из переселяемых деревень. В этом и главный ужас – люди, казалось, бывшие почти родными, вдруг становятся совершенно чужими. Возможно, поэтому одним из самых острых моментов книги становится история бабушки, которая перевозит в городскую квартиру старую курицу Чернушку – доживать вместе.

Стоит вспомнить, с чем входил Сенчин в литературу: болезненное внимание к факту, к его субъективному, личностному переживанию; вполне привычный для литературы XX века отказ от точки зрения всезнающего рассказчика (отсюда так много «я» в ранних работах); неизменное внимание к социальному; стремление к максимально стертой литературной форме; отказ от языковой игры и эксперимента – настолько нарочитый, что уже этим намекающий на свою экспериментальность. Все это Сенчин не отбрасывает в своих последующих текстах. Постепенно расширяется пластичность, диапазон, который может охватить его техника, но принципиальные завоевания своего раннего периода Сенчин не отвергает. «Зона затопления» как раз демонстрирует совмещение привычной субъективности Сенчина с масштабом замысла, который в этой книге явным образом и глубже, и обширнее, чем в предыдущих работах писателя. Здесь и глубина проникновения в личностное (уже не одного главного героя, как это было когда-то, но всех центральных персонажей), и достаточно изощренная внутренняя композиция (событийная рифма и фрактальный характер глав – текст каждой главы размыкается в единую, недосказанную историю затопления), и все та же нарочитая простота и минимализм стиля. Да, что-то из этого просматривалось уже в «Елтышевых», но размах замысла «Зоны затопления» еще шире, а потому текст этой книги дает новые возможности – как писателю, так и читателю.


[1] Сенчин Р. Зона затопления: роман. М., «АСТ. Редакция Елены Шубиной», 2015. 

[2] Показательно место, где Сенчин рассказывает о поездке Распутина по реке вдоль затопляемых деревень: «Но никто из писателей, сочувствуя, сострадая, не взял и не сказал: "А давайте не уйдем. Останемся. Не имеют они человеческого права гнать людей со своей родины". Может, и глупо, и наверняка бесполезно, но чего-то такого большинство пылёвцев ждали. Заверяли писателей, что не хотят уезжать, не видят себя не здесь». Сенчин Р., стр. 205

[3] Более подробно см. Журов Александр. Василий Белов: опыт разлома. – «Новый мир», 2013, № 9

Комментарии

Сенчин в январе
Несколько слов об одном январском рассказе Романа Сенчина (опубликован в 1 номере «Нового мира» за 2016 год). Осторожно, в тексте могут быть спойлеры, поэтому рассказ рекомендуется прочитать до, а не ...
Так все-таки зоил или моська?
Прочитать целиком номер журнала "Урал" мне не придет в голову даже в припадке квасного патриотизма. Исключение для меня составляет только раздел "Черная метка", который я всегда читаю с удовольствием,...
Известь

Лодка

Я высмотрел ослепшими глазами

Последнюю холодную весну:

Тяжёлый лёд торосил берегами,

Деревья шли, шарахаясь, ко дну.

Роман Валерия Залотухи "Свечка"
Прочитала "Свечку" Валерия Залотухи. Роман огромный, в двух книгах, энциклопедия, как полагается. Уже в конце первой книги появилось желание, чтобы он скорее закончился. Не роман закончился, ужасы, о ...
Anonymous
Обложки книг В. Пелевина неизменно провокационны. Незабываемо оформление «Ананасной воды для прекрасной дамы» с микельанджеловским Творцом в кирзовых сапогах и форме генерала армии, вкладывающим в без...
100 лет между
Серебряный век русской культуры до сих пор остается эпохой в должной мере неотрефлексированной национальным самосознанием, хотя количество литературы об этом времени растет с каждым днем. Сказалось и ...
Консерватизм невозможен
Не знаю, осознанно или случайно, но повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье» явно спорит с тем специфическим развитием деревенской темы, которое в последние годы продемонстрировал Роман Сенчин. Свою н...
На больную тему
Как сильно болят у нашего общества девяностые, мы видим по непрекращающимся запросам на повторение даже самого одиозного советского опыта – лишь бы чего не вышло и девяностые не вернулись (как будто и...
Открыть глаза
Название романа Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза» запечатлевает не только внутреннее состояние героини, но и основной внутренний жест этой прозы. Зулейха открывает глаза на мир, который, хорош о...
Любовь и русификация
Мастерски написанный роман «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной о татарской женщине Зулейхе Валиевой я читала с огромным интересом. «Всем раскулаченным и переселенным посвящается», – сказано в анн...