Песни Петра Мамонова – вот, где праздник для ищущего языковых перверсий. Поле непаханое, обещающее наслаждение на каждой второй кочке. Язык советского официоза, преломляемый в плоскости абсурдной драматургии, вырастающей из подворотни между Большим Каретным и Петровкой 38. Всё это подпитано стихией шаманской музыки, которая дает словам выход, свободу, простор, придает ритмический рисунок неожиданным семантическим извращениям.

Наткнулся на своём рабочем столе на небольшую прошлогоднюю заметку о романе Дмитрия Данилова "Есть вещи поважнее футбола". Написана она была специально для некоторой газеты, и по некоторым же причинам не была опубликована. Сейчас как раз Евро в разгаре - решил вывесить, чтобы не пылилась. Что интересно лично для меня — заметка писалась через несколько дней после первой рецензии на тот же самый роман. Получилось вроде как разное, но об одном. Блуждание вдоль, вокруг и по касательной. 

Редко хожу в театр, но вчера обнаружил себя на модном ныне спектакле «Бунтари» в МХТ им. Чехова. О модности свидетельствовала блистающая в зале фигура Федора Бондарчука и раскинувшаяся неподалеку борода Данилы Козловского. Впрочем, на сцене было по-настоящему интересно, поэтому о них зрители быстро забыли.

Несколько слов об одном январском рассказе Романа Сенчина (опубликован в 1 номере «Нового мира» за 2016 год). Осторожно, в тексте могут быть спойлеры, поэтому рассказ рекомендуется прочитать до, а не после.

О романе Дмитрия Данилова «Есть вещи поважнее футбола»

В случае с Дмитрием Даниловым легко представить, как он создает свои тексты. Труднее понять, как эти тексты работают, как в них рождается тот или иной эффект, труднее понять природу авторской интонации, цепкость и странное очарование стиля. Но с инструментальной точки зрения автор абсолютно открыт перед читателем. На первых же страницах он детально описывает алгоритм, даёт, так сказать, контур будущей вещи. Про футбол получается следующим образом.

Идеальный отзыв на этот чудовищно громоздкий роман должен быть короток и прозрачен: чтобы те редкие люди, кто дочитал книгу Рубиной хотя бы до середины, были избавлены от болезненных воспоминаний об этом чтении. Например так: самонадеянная и глупая проза. Но хочется объясниться.

Как сильно болят у нашего общества девяностые, мы видим по непрекращающимся запросам на повторение даже самого одиозного советского опыта – лишь бы чего не вышло и девяностые не вернулись (как будто искажения этого больного десятилетия не были прямым следствием предыдущих семи). Совсем недавно в карикатурной форме эта боль лавиной захлестнула и просторы фейсбука – те, кто считают себя либералами, взвились кострами (как сказала бы Анна Матвеева) во славу свободных лет своей молодости, а те, кто считают себя патриотами-государственниками, пытались решительно пресечь эту вакханалию ностальгической нежности «либералов» к себе лет дцать назад, расковыривая засохшие болячки до крови. В общем, с какой стороны ни посмотри – всё было как-то неловко и глуповато. Тем интереснее прочитать книгу Анны Матвеевой «Девять девяностых» – один из немногих примеров того, как можно адекватно говорить об этом времени.

Не знаю, осознанно или случайно, но повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье» явно спорит с тем специфическим развитием деревенской темы, которое в последние годы продемонстрировал Роман Сенчин. Свою новую вещь Екимов как будто прямо противопоставляет сенчинским «Елтышевым». У Сенчина – распад, гниение и умирание, у Екимова – возможность иной судьбы и свободы, надежда на возрождение. И всё это буквально в той же сюжетной канве – городской житель вынужденно переезжает в деревню. У Екимова этот житель не теряет себя в деревне (как это происходит у Сенчина), а напротив – находит. Впрочем, о деревне Борис Екимов пишет очень давно, поэтому видеть в его повести прямую полемику с Сенчиным – произвольное допущение. Но само по себе сближение «Осени в Задонье» с «Елтышевыми» кажется продуктивным.

Новая книга Сенчина¹ открывается посвящением Валентину Григорьевичу Распутину. Учитывая почти прямую отсылку темы и фактуры к самой известной повести деревенской прозы, сложно найти произведение, которому это посвящение подходило бы больше. Но у Сенчина Распутин появляется не столько как автор, с которым он ведет диалог, сколько как знак, риторический прием и даже непосредственный персонаж его собственного текста². И вот к чему в самом буквальном смысле подталкивает это посвящение: Сенчин написал постскриптум ко всей деревенской прозе. Само обрамление текста рождает эту мысль: первое, что мы встречаем, открыв книгу, – посвящение известному «писателю-деревенщику», последнее – довольно скудный словарик просторечных слов – следы того самобытного языка сибирских деревень, на котором уже почти никто не говорит, а в следующем поколении не будут говорить вовсе.

Серебряный век русской культуры до сих пор остается эпохой в должной мере неотрефлексированной национальным самосознанием, хотя количество литературы об этом времени растет с каждым днем. Сказалось и восемь десятилетий цензуры, и последующая за ней лавина возвращенной литературы. Все смешалось, и целое поколение русских писателей должны были конкурировать за читательское внимание с вышедшими из заключения спецхранов классиками, ранее если и доступными, то в сильно купированном виде, а также с эмигрантской литературой – прямым, и увы, увядшим побегом тех славных и трагических десятилетий начала новой эры. Это отсутствие хорошо продуманной исторической дистанции до сих пор делает персонажей серебряного века предметом споров и медийных сенсаций. Здесь и постоянные пересуды об убийстве/самоубийстве Есенина с Маяковским, и громкие попытки свергнуть миф об Ахматовой, и пристальное внимание к перипетиям эпохи со стороны телевидения и кинематографа. Вся эта шумиха, безусловно, подогревает интерес публики, в том числе массовой, но вдумчивому осмыслению скорее мешает. Между тем назрело и оно.

«Зимняя дорога» - роман писателя, не только набившего руку на авантюрных сюжетах, но и предельно внимательного к исторической фактуре, любящего и умеющего выписывать время во всех деталях. Впрочем, и вымышленные сюжеты у Леонида Юзефовича вырастают из этих самых деталей, следуют логике истории, обнажая не только присущие ей закономерности, но и её парадоксальность, пытаясь воссоздать ту скрытую в ней поэтику, работа которой завершается мифом.

19 Сент {1858} [Москва - Ясная Поляна]. Убирался. Был на гимнастике. Сильно посвежел {или не дописана буква: посвежело, о погоде, так и так может быть, пишется в одинаковом ряду}. Поехал. Наслаждался. Решил, что надо любить и трудиться, и всё. Уж сколько раз! Дорогой любил.

 20 Сент {1858} [Ясная Поляна]. Приехал. Устал. Не любил и не трудился.

Из дневников Льва Толстого.

В связи с минувшим днем рождения Льва Николаевича хочется напомнить об одной из главных книг о Толстом, вышедших в последние годы. Но прежде чем это сделать, справедливо будет отослать к статье Ольги Седаковой «Весть Льва Толстого», которая эту книгу предваряет и к которой я вряд ли добавлю нечто существенное. Ну вот. Теперь напоминаю.