Речной трактир

    Встречает автор вечерком в ресторане «Прага» на Арбате знакомого – военного доктора – и подсаживается к нему ужинать. А тот бухает не по-детски. Пьет водку, коньяк – все вперемешку. И рассказывает он автору, что только что видел в ресторане поэта Брюсова с какой-то несчастной очередной обманутой им девушкой и вот, что это видение напомнило ему историю, случившуюся с ним в молодости.

    И начинает доктор рассказывать собственно историю – которая, вообще, не история, и даже не «странная» история, а в общем-то и не поймешь что.  

  Итак.  

  Шел доктор двадцать лет назад по улице в одном приволжском городке – без всякого особого дела, опустить письмо в почтовый ящик, и вдруг видит - девушка. Ну, девушка и девушка – красивая, элегантная, но мало ли. Но, правда, торопилась куда-то, -  хотя опять же, мало ли девушек, и мало ли куда они торопятся.  

  Но гормоны, сентябрьский вечер, туда-сюда – пошел молодой доктор за девушкой, сам не знает зачем. А она – раз, и зашла в церковь – а он украдкой за нею. И вот она молиться, а он на нее смотрит. А она так горячо молилась, о чем-то Бога просила. Но вот всё - попросила Бога, и вышла из церкви, и только на выходе на доктора глянула испуганно – и всё.  

   А странность, видите ли, заключается в том, что доктор, от скуки поехавший в тот вечер коротать время в речной трактир на Волге – в так называемый «поплавок» - там эту девушку вдруг снова встретил. Не самым при этом необычным образом, надо сказать. Девушка просто появилась там с неким мужчиной, который был доктору шапочным знакомым, хоть и был, по мнению доктора, не совсем порядочным человеком, а проще, развратником.  

   И вот, доктор к паре тут же бойко к ним подошел, развратника оттолкнул, а девушку вывел из трактира и довез до города на извозчике, - где она поцеловала его руку, а потом ушла в ночь и координат ему не оставила.  

   Всё.  

   Довольно пустой и даже китчевый сюжетец, вроде бы.  

   Вроде бы.  

   Бунин всегда говорил о «ремесле», которого современные ему писатели, по его мнению (и правильно, кроме Набокова) не знали. До секретов этого ремесла надо докапываться. 

   Начнем со структуры.  

   Брюсов, зашедший в начале рассказа в ресторан и вызвавший своим появлением воспоминания доктора в рассказе, кто он? Брюсов - символист, даже, вроде, родоначальник символизма. Бунин очень не любил символистов и модернистов в принципе, (в том числе) с подачи Чехова (в том числе) считая их пустыми эпатажниками, выпендрежниками, запоздалыми романтиками (при этом сам был еще тем латентным модернистом, надо сказать). Брюсов - та часть декадентской фальши для Бунина (писавшего рассказ в 1943 году), которая погубила Россию. Выбор Буниным слов при описании Брюсова: «Резко и гневно выкрикивал своим картавым, в нос лающим голосом метрдотелю», «надменно удалился», «скандировал свой лай, демонически играя черными глазами». Да это же, товарищи, бес! Вот они, бесы Достоевского, вернулись!  

   Но – стоп.  

   Что это вдруг? Доктор, который давал все эти нелестные эпитеты и описания Брюсова, вдруг добавляет про него: «Вы его хорошо знаете, но и я с ним немного знаком, встречаюсь в кружках, интересующихся старыми русскими иконами, – я ими тоже интересуюсь и уже давно, с волжских городов». Энигма. Бес, интересующийся русскими иконами. Пропала хата. Сам рассказчик, который беса терпеть не может, - ходит с ним в один кружок русских икон.  

   Парадоксы и логические напряжения в творчестве Бунина (мучения неразрешимой загадки бытия) везде. Не в символах причем, надо отдать должное, а в очень даже решительных действиях героев. Ну, например, рассказ начинается с теплого, располагающего к тому, чтобы расслабиться, описанию городской природы, - оно готовит нас услышать обволакивающе приятную сказку: 

«…пригласил меня к своему столику возле окна, открытого на весеннюю теплую ночь, на гремящий трамваями Арбат».Доктор сказал: «От весны, должно быть, грустно. К старости, да еще холостой, мечтательной, становишься вообще гораздо чувствительнее, чем в молодости. Слышите, как пахнет тополем, как звонко гремят трамваи?»   

   Совсем уже млеет читатель.   

   И тут же докторское: «Кстати, закроем-ка окно, неуютно…»  

   Упс. 

   Нет, не к сказке со счастливым концом готовят нас.  

   В сцене в церкви две удивительные мастерские вещи.    

   Первая -  ужасное: «лира зада» уклоненной в молитве девушки. Страшное раздирающее душу противоречие звучаний. Феромоны смотрящего на молящуюся женщину сзади молодого человека – они мешаются (мешаются!) с образами в ризах.  

   Вторая вещь – удивительная способность Бунина увидеть одну – ОДНУ деталь – сцены, и коротко описать ее так, что вдруг деталь, словно точный удар в «морском бое», проявляет нам в тумане весь искомый образ композиции. Одной сверкающей наклейкой на бутылке вина, одним завихрением снежного дымка над крыльцом Бунин показывает нам кино, которое и не снилось Михалкову. В церковной сцене эта деталь - «чудесная древняя грубость риз на образах алтарной стены». Опять парадокс – «чудесная грубость» икон создает ощущение неуклюжей правды жизни, связи с предками, с непонятным неуклюжим Богом (Бунин не был верующий человек) и томящей дихотомии, - и особенно важна для создания атмосферы одиночества девушки перед правдой (перед собой) в церкви. Что волнует ее, о чем она просит у Бога, мы не знаем – и никогда не узнаем. И в этом тоже прелесть. Мы все о чем-то просим, - что-то подсказывает, об одном и том же.  

   Но вот, начинается сцена на воде.  

   Здесь Бунин уже в открытую противопоставляет свою любовь к России в своем прошлом, в своем воображении, и нелюбовь к России настоящей, современной ему, земной (хоть он и мучился в тот 1943 год – болел за Россию, не Гитлера же было любить?!).  

   Трактир стоит на широкой Волге, и в широко распахнутые окна его видна великая русская река – со всей метафизической своей огромностью она ощущается внутри трактира – с огнями, великой своей вселенской чернотой, звуками проплывающих по ней барж, с криками предупреждающих друг друга лоцманов, с названиями древних городов, с церквами на своих берегах, с толпами грузчиков… 

   Волга – сама жизнь, сама Россия.  

   «…смотришь прямо в темноту, в черноту ночи, и как-то особенно чувствуешь все это дикое величие водных пространств за ними: видишь тысячи рассыпанных разноцветных огней, слышишь плеск идущих мимо плотов, перекличку мужицких голосов на них или на баржах, на белянах, предостерегающие друг друга крики, разнотонную музыку то гулких, то низких пароходных гудков и сливающиеся с ними терции каких-нибудь шибко бегущих речных паровичков, вспоминаешь все эти разбойничьи и татарские слова – Балахна, Васильсурск, Чебоксары, Жигули, Батраки, Хвалынск – и страшные орды грузчиков на их пристанях, потом всю несравненную красоту старых волжских церквей – и только головой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравнима эта самая наша Русь…» 

   Но интересно: Волга воспринимается изнутри трактира, словно изнутри головы рассказчика, – пусть даже окна трактира распахнуты. А трактир – голова, видящая реальность,  – это совсем другое, чем воображение в этой голове.  

   «А посмотришь вокруг – что это, собственно, такое, этот трактир? Свайная постройка, бревенчатый сарай с окнами в топорных рамах, уставленный столами под белыми, но нечистыми скатертями с тяжелыми дешевыми приборами, где в солонках соль без всякого вкуса глотал от времени до времени жигулевское пиво, вспоминая Рейн и швейцарские озера, на которых был летом в прошлом году, и думая о том, как вульгарны все провинциальные русские места загородных развлечений, в частности, и приволжские лампочками с ослепительными жестяными рефлекторами, желтоволосые половые, хозяин из мужиков с толстыми волосами, с медвежьими глазками – и как соединить все это с тем, что тут то и дело выпивается за ночь на тысячу рублей мумму и редереру! Все это, знаете, тоже Русь…»  

   Итак, имеем две Руси внутри головы, одна, которая вот она, которую видно из головы, –  и вне головы, «за окном» - и две отчаянно диссонируют.  

   Описание пребывания в трактире рассказчиком бьется в противоречиях.  

   «…без всякого вкуса глотал от времени до времени жигулевское пиво, вспоминая Рейн и швейцарские озера, на которых был летом в прошлом году, и думая о том, как вульгарны все провинциальные русские места загородных развлечений, в частности, и приволжские».  

«Русская провинция везде довольно одинакова. Одно только там ни на что не похоже – сама Волга. С ранней весны и до зимы она всегда и всюду необыкновенна, во всякую погоду и что днем, что ночью».  

«…вспоминаешь все эти разбойничьи и татарские слова – Балахна, Васильсурск, Чебоксары, Жигули, Батраки, Хвалынск – и страшные орды грузчиков на их пристанях, потом всю несравненную красоту старых волжских церквей – и только головой качаешь: до чего в самом деле ни с чем не сравнима эта самая наша Русь!»  

   Но вот начинается шабаш. То бишь, entertainment. 

   Со всей своей свойственной ему желчностью Бунин описывает реальный «народ» и его забавы. О, он поднаторел в этом в «Окаянных днях»! 

   «Балаганная эстрада для балалаечников», «целый полк половых» (ассонанс), «половые, развратно изгибаясь», «галдеж, хохот», «балалаечники в оперно-крестьянских рубахах», «хор нарумяненных и набеленных девчонок», «с ничего не выражавшими лицами подхвативших», (в авторских кавычках) «знаменитый Иван Грачев», «с хамски разбросанными на прямой ряд волосами», «морда полотера», «с удивительнейшими выкрутасами», «сделал залихватский перебор на ладах», «оловянные глаза», «вскинул морду и залился женским голосом».  

   «Морда» животного - почти булгаковская интерпретация происходящего.   

   При этом Бунин особенно акцентирует красный цвет на эстраде: «расшитая по высокому вороту и подолу красным шелком», «жгут красного пояса с длинно висящими махрами»…  

(«И все это тоже Русь», - говорит удивленно доктор).  

   В момент высшего накала шабаша – когда {Иван Грачев} «вскинул морду, закрыл глаза и залился женским голосом: «Я вечор в лужках гуляла, грусть хотела разогнать…» - входит она – девушка, которую рассказчик этим же днем видел в церкви, наедине с собой, говорящей правду – испуганная, под руку с грязным, развратным человеком.  

   Диссонас – вся наша дихотомия, доведенная до крайности, преданное чувство вкуса, преданная Волга, преданная правда - зашкаливает и взрывается действием.  

   Доктор решительно подходит к пошлому кавалеру и отталкивает его. Он спасает деву-Россию - от падения? 

   Спасенная девушка, расставаясь, тихо целует спасителю руки.  

   Спасена Россия?  

   Мы возвращаемся в ресторан на Арбате. 

   – А знаете, – сказал доктор, поглядев кругом, – я жалел потом, что, так сказать, спас ее. Были со мной и другие случаи в этом роде… А зачем, позвольте спросить, я вмешивался? Не все ли равно, чем и как счастлив человек! Последствия? Да ведь все равно они всегда существуют: ведь ото всего остаются в душе жестокие следы, то есть воспоминания, которые особенно жестоки, мучительны, если вспоминается что-нибудь счастливое…  

   Рассказчик до сих пор не может отделить то, что у него в голове,  от того что он видит. Он пьет, чтобы совместить два образа. Он стар, он неженат, он очень неприкаян. 

*     *     *