Пример

Prev Next
.
.

 

В.Г. Меня интересует твое отношение к природе случайного. Твой последний роман «Сидеть и смотреть», это на первый взгляд, набор случайных эпизодов. Но как он выстроен на самом деле? Почему именно эти эпизоды вырублены из непрерывного потока бытия?

Дмитрий Данилов. Для меня это тоже вопрос. Я не могу дать какой-то однозначный ответ. Я могу просто рассказать, как это возникало, как это появилось. Вероятно, надо дать расшифровку – в этом тексте есть некая литературная загадка, которую не очень просто отгадать, в отличие от моей книжки «Описание города», где легко все было понять. В «Сидеть и смотреть» может быть немножко посложнее. Я когда-то давно выяснил, что у знаменитого французского писателя Жоржа Перека есть такой текст – кажется, он называется (я сейчас точно не помню) «Попытка пристального наблюдения за жизнью одного парижского уголка».

В.Г. Перек упоминается в последней части.

Д.Д. Да, упоминается. Отчасти это сделано, чтобы указать автора - потому что это положено делать. Отчасти, потому что я решил, что иначе ну совсем непонятно. Этот текст Перека, насколько я знаю, на русский язык переведен не был… Когда я об этом тексте узнал, мне очень понравилась сама идея… В чем заключался текст Перека: в 74 году он потратил несколько осенних дней на то, что он приходил на площадь Сен-Сюльпис, садился где-то в кафе на улице, на открытой, наверно, веранде, и сидел. Ну смартфонов тогда не было, и он сидел и в какой-то блокнот записывал то, что просто видит. Проехал автобус, прошла женщина в красном пальто или там на автобусе написана реклама или проехал грузовичок с надписью «Овощи и фрукты». И я, еще даже не читая этот текст, как-то почувствовал, что это очень-очень интересный процесс, и это было бы здорово попробовать. Я, правда, долгое время за это не брался, потому что я находился в плену каких-то совершенно дурацких идей насчет того, что это будет некий повтор, что Перек уже это написал, так зачем это все делать. Но у меня в голове это как-то сидело. И в один прекрасный день, я просто помню его, число не помню, но помню, что такая очевидная мысль возникла – надо просто отбросить эту мысль о повторах, взять и написать. Ну какая разница, если мне это все очень интересно, и я хочу это сделать. Тем более что Перек подошел к этому с такой, я бы сказал, галльской легкомысленностью, легкостью – посидел, что-то написал и дальше пошел. Я решил, что надо этим заняться основательно, что надо это все как-то поглубже проработать. Он открыл метод – и пошел дальше. А мне было интересно с этим методом основательно повозиться, его попробовать в разных ситуациях. У меня так получилось, что это был такой счастливый год, такой счастливый случай, когда у меня было и время относительно свободное и деньги. Это очень редко бывает. Обычно – если есть деньги, то нет времени, поскольку деньги приносит какая-то работа, либо есть время, и нет денег. А тут как-то все совпало, и у меня была возможность совершать короткие поездки в Европу, в Израиль. И я решил начать сидеть и смотреть. Я давно хотел съездить в Испанию…

В.Г. Но Испания имеет к тебе прямое отношение – твой отец испанец…

Д.Д. Ну, наверное, какой-то в этом есть личный момент, да. Может быть, мне действительно хотелось начать с Мадрида, потому что Испания мне не чужая страна, хотя я там до этого ни разу не был, и это был пока единственный раз. Приехал в Мадрид, поселился в гостинице и пошел гулять с целью выбрать место.

В.Г. То есть ты знал, что ты будешь «сидеть и смотреть».

Д.Д. Да, я специально для этого приехал. Все эти поездки были специально для этого. Не то чтобы я вот куда-то приехал и заодно там пописал. Нет, я ехал специально для того, чтобы писать текст. И вот я гулял по городу по Мадриду, по центру для начала – и решил, что если найду место, где я почувствую, что вот здесь мне будет приятно просидеть несколько часов, и чтобы вокруг там что-то такое было, то на завтра я приду и сяду. И действительно, я ходил, ходил и прямо в центре, рядом с Королевским дворцом, нашел такую треугольную маленькую площадь, даже нечто среднее между площадью и просто расширением улицы. Там стояло несколько скамеечек, рядом Оперный театр, какие-то еще здания, улица, по которой постоянно какие-то автобусы ездят, машины, много людей, много кафе, баров, и я решил, что здесь будет хорошо. Я присел на скамейку, посмотрел на площадь, как-то там было уютно, и я решил, что завтра сюда приду. И действительно пришел. Я там просидел 5 часов. И записывал все это на смартфон, так вот стилусом тыкал в клавиатуру. И понял, что процесс действительно мне интересен, и получается что-то такое странное… Я потом пришел в гостиницу, все это там открыл уже на компьютере, почитал и понял, что что-то такое занятное получается. Странное, конечно, большинство людей покрутит пальцем у виска. Ну и ладно. А мне интересно. Для меня это главный критерий: если мне процесс интересен, то все уже удалось, дальше люди уже все что угодно могут говорить, я уже свою долю получил. И дальше весь следующий год я провел в режиме периодических поездок в разные страны и города, сидения и смотрения. Кстати, есть исключение – в Новгороде я был по другим делам и решил совместить, все остальные поездки были специальные.

В.Г. Ты акцентировал момент выбора места. Я сейчас вспоминаю роман – в основном это места замкнутые, или это не так? Можно ли сказать, что выбирал некоторый минимальный локус и которого есть четкая граница?

Д.Д. В основном, наверное, да. Да, это некоторое место, которое можно как-то обозначить. Площадь, сквер, место рядом с памятником. В основном это что-то, что можно очертить. И это были в основном такие места, где есть поток людей, машин.

В.Г. В Юрмале – там открывается вид на море, но место действия – небольшая площадка.

Д.Д. Это площадка со скамейками. И через нее идут люди либо на пляж, либо с пляжа. Опять же к вопросу о случайности: вот ты не знаешь, что ты увидишь, представляешь только примерно. Вот ты место выбрал, а что будет происходить – непонятно. Может, вообще ничего не будет. И в Юрмале получилось очень интересно: на этой площадке главной темой было – либо разувание, либо обувание.

В.Г. Даже, пожалуй, не столько обувание, сколько вытряхивание песка.

Д.Д. Вытряхивание песка и вообще всякие манипуляции с ногами и с обувью. И вот что больше всего меня поразило, я изумился просто. Рядом со мной на скамейку села женщина. Она с пляжа пришла. Села, обулась в какие-то сложноплетеные босоножки с массой ремешков. Потом она минут десять очень тщательно эти ремешки подтягивала, где-то как-то ослабляла, очень так тщательно, сначала на одной ноге, потом на другой. И вот минут десять она в этом провела, после чего она их просто сняла и пошла обратно на пляж. Нечто совершенно необъяснимое и удивительное.

В.Г. Это уже искусство.

Д.Д. Главное, что я вынес из этого процесса – это факт, известный из физики. Давно известно, что факт наблюдения влияет на наблюдаемый процесс. Ничего нового, но вот я для себя это понял: когда начинаешь наблюдать за совершенно повседневными вещами, происходит столько всего! Так-то ведь вообще ничего не происходит – ну идем мы по улице, ну улица и улица, люди идут машины, но стоит остановиться и начать это внимательно наблюдать и еще это описывать – столько всего! Вот что важно: если просто наблюдать – это одно, а вот если ты наблюдаешь с целью описания – это вообще другое, это еще большее, это – наблюдение в квадрате.

В.Г. У тебя ведь есть и другой язык описания и наблюдения – фотография. Как эти языки соотносятся?

Д.Д. Это момент очень интересный. Фотография – это более непосредственный процесс. Вот ты увидел вдруг – особенно когда настроился фотографировать, я вот последнее время очень редко фотографирую фотоаппаратом в основном телефоном, - ты увидел – во, классно! И снял.

В.Г. Наверное, большая разница между телефоном и фотоаппаратом. Если ты с фотоаппаратом ты внутренне настроен снимать.

Д.Д. Да, действительно, телефон он всегда с тобой. Но все равно надо быть настроенным, нужно уметь видеть. Если же ты просто тупо идешь к какой-то цели, тебе нужно просто приехать в какое-то место, ты ничего не видишь. Если говорить о фиксации повседневных вещей и в чем разница между фотографированием и описанием словесным, то фотографирование – это более непосредственный процесс: увидел, вытащил телефон, снял, получилось описание. А при письме реальность, то, что ты видишь, декодируется в слова. Этот процесс декодирования создает некую дистанцию. И очень интересно бывает, и я это в тексте неоднократно отражал, пока пишешь фразу – что-то уже произошло. Вот увидел человека – пока про него написал, раз – а его нету уже. Или увидел группу людей – на остановку пришли два человека, смотришь, а их – пять уже.

В.Г. У тебя есть замечательное описание остановки.

Д.Д. Описание остановки – это один из моих любимых эпизодов этого текста. Эту остановку я выбрал как место абсолютно безлюдное. Это конечная остановка, это самый край района Кожухово, где я живу. Это район за МКАДом, район новостроек, и вот эта самая дальняя остановка называется «9-й микрорайон Кожухово». И дальше – лес, и – дальше Московская область. Москва в этом месте кончается. Когда я раньше там случайно бывал, я поражался безлюдности этого места. Мне казалось, что это такое место, где ничего нет, ничего не происходит. Ну, там дома какие-то стоят, кто-то иногда появляется, но такая атмосфера безлюдности. Шелестит лес летом, пахнет лесом, хочется так сесть и задуматься о вечном. Я обычно в людных местах сидел, а интересно было попробовать посидеть и понаблюдать в безлюдном месте. Я поразился! Я не успевал записывать! Столько происходит всего, дикое количество событий!

В.Г. Ты фактически материализовал этих людей фактом наблюдения.

Д.Д. Как-то вот да. Я думал, что там записать? Вот раз в 10 минут приехал автобус и уехал. А тут - автобусы приезжают бесконечным потоком, люди бесконечно приходят, уходят. Пришли два пьяных мужика. Один из них подошел к стене и стал ссать. Тут же подъехала полиция, мужики пятнадцать минут пытались откупиться. Блин, столько всего! Столько событий! И вот эта ситуация мне подтвердила, что действительно – факт наблюдения влияет на наблюдаемую реальность. Если просто так случайно приехать в пустынное место… Причем был выходной день, ни будни никакие! Выходной! Там должна быть пустыня, а так много всего интересного происходило.

В.Г. Когда ты принял решение, что будешь, как Перек, ты заранее выбирал город, решал, что ты поедешь именно туда?

Д.Д. А я не особо выбирал города… Наверное, только Мадрид. Я туда действительно давно хотел поехать. Мне вот не удается путешествовать просто так, все время ради какого-то дела, просто поехать в туристическую поездку у меня такого, кажется, вообще никогда не было. А вот остальные города… Если говорить о российских городах, там действительно был момент выбора. Вот Владимир. Наверное, там много туристов, наверное, что-то будет… А встретил там каких-то эквадорских музыкантов, по-испански с ними говорил. А города зарубежные… На самом деле все было максимально прозаично – даже не было особого выбора. Мне просто жена периодически находила какие-то дешевые билеты, вот есть в Вену билеты, вот прямо сейчас…

В.Г. Чисто случайно.

Д.Д. Да, чисто случайно. Вот есть в Вену – еду в Вену. У меня не было такого, что вот я хочу прямо в Афины. Нет. Мне интересно все. У меня вот была мысль в Хельсинки съездить – вроде рядом, но потом, то времени не было, то выяснилось, что поезда стоят чуть ли не дороже самолетов, а самолет тоже дорого. Что-то не получилось. Стокгольм тоже вроде недалеко, но как-то вот оно не получилось, а в Афины получилось, и в Вену получилось.

В.Г. Ты с таким юмором описал памятник в Вене.

Д.Д. Но в Вене-то я это место нашел не случайно. С описания этого памятника начинается книга очень мною любимого Андрея Левкина «Вена. Операционная система». Это книга не совсем про Вену, но на материале Вены. Эта книга начинается именно с этого памятника. Я его на карте нашел, пришел, такое вот наивное или смешное желание было у меня устроить перекличку. Левкину тоже очень понравился этот памятник. И я пришел на это место. Там такой маленький скверик, площадь маленькая. Глухое такое место, прямо в центре, но такое мало оживленное, мало народу…

В.Г. Такое ощущение, что это место в центре Вены менее многолюдно, чем остановка в Кожухово.

Д.Д. Да, кстати. Хотя все время что-то происходило, все время.

В.Г. Пожалуй, самым безлюдным в романе по моему ощущению оказалось место в Афинах. Самый конец рассказа: люди уходят, уходят, их становится меньше, сначала кто-то продает воздушные шары, или зонтики…

Д.Д. И шары и зонтики. Там даже не шары, а какие-то надувные фигни, зверушки.

В.Г. Постепенно уходят, уходят, уходят люди, и место пустеет, пустеет, пустеет. И под конец вообще никакого не остается.

Д.Д. Но только это не Афины – это Пирей. Пирей – это порт Афин, они давно срослись в один город. У меня просто в Афинах было еще отдельное место – оно менее интересно, а вот в Пирее действительно было здорово. Я бродил, бродил и долго не мог найти место. Я прямо весь Пирей обошел. Там же огромный древний порт, он и сейчас действует. Там стоят огромные туристические корабли-дома. Я думал, вот я в порту сейчас сяду, буду там чего-нибудь писать. А вот хрен, во-первых негде было сесть. Идешь по улице, а где-то корабли. И нет такого места, где я сел бы на скамейку и наблюдал жизнь порта. Нет, тем более, что в порту никакой особой жизни оживленной не было, просто там и сям стоят разные суда…

В.Г. Может быть это связано с тем, что человеку трудно наблюдать порт, они как бы несоразмерны?

Д.Д. Может быть, главное – я не нашел места, где я бы сел и видел…

В.Г. То есть, нет точки наблюдения.

Д.Д. Порт на самом деле очень большой, действительно нечто несоразмерное человеку, чтобы увидеть общую картину. Я подумал ладно, что-то с портом не получается, и пошел по городу. Просто ходил. Город какой-то странно печальный, много облупленных домов, тихий какой-то. Какая-то такая грусть растворена в том районе, где я гулял. Там есть центральный даунтаун, где станция метро, с которой едут в Афины, там народ бурлит немножко, а вот там, где я ходил, такие тихие улицы. Я сейчас все это вспоминаю с какой-то даже ностальгией. И я вот так ходил-ходил, вернулся опять к центру поближе и смотрю: площадь – пересечение двух улиц и скамейка, и много народу. Стоят торговцы: один с какими-то надувными фигнями – сердечки, слоны; зонтики продают; чувак вообще не пойми с чем стоит - с какой-то палкой, на ней какие-то бумажные штуки. Много торговцев, много людей. Рядом что-то вроде концертного зала – стоит огромная толпа, которая то ли собирается входить, то ли только что вышла оттуда. В общем, такая площадь, где много всего происходит. А время было где-то часа 3 – 4. Я потом еще поехал в Афины и на футбол успел после того, как два часа посидел. Значит это было не поздно, часа два, может быть. В тексте время указано, но я сейчас не помню. Я сел и начал все это наблюдать и заметил – площадь постепенно пустела, очень постепенно. Сначала пошел дождь, людей стало меньше, потом дождь прекратился, но людей больше не стало, потом они все как-то вот иссякли. У меня часто такое было в этом тексте – иногда я просто прерывал запись. Я вообще считаю, что традиция как-то закруглять, как-то вот специально делать концовку – она какая-то ложная. Если ты считаешь, что текст больше писать не надо, нужно просто точку поставить. Текст закончен. И все. Необязательно писать: вот я так сидел и сидел, вечерело, я смотрел на закат. Нет, просто – вот на этом месте наблюдение заканчивается. Но иногда я хотел, чтобы случайность сама указала на точку, в которой текст заканчивается. Я, например, когда сидел на остановке на этой в Кожухово, я сам с собой условился, что как только наступит момент, когда на остановке буду только я один – я закончу. И вот этот момент очень долго не наступал. А в Пирее, если я не ошибаюсь, я дал себе такое задание: когда внутри четырехугольника, образованного углами четырех домов, не будет ни одного человека – я уйду. Этого момента я дождался – вот людей нет, все полностью опустело. В этом было что-то такое очень печальное. Я вспоминаю с глубокой такой нежностью. Эта площадь сначала такая оживленно веселая, потом грустная, пустынная, это было как-то очень кинематографично. Я это просто помню.

В.Г. Роман кончается эпизодом, где ты вспоминаешь о Переке, но это скорее эпилог. Роман кончается просто точкой и ничего не надо придумывать, или какое-то внутреннее условие ты поставил?

Д.Д. Окончание у меня в Брянске произошло. Тут опять же, может, это какая-то чрезмерная моя склонность к устраиванию каких-то перекличек между разными текстами, но я подумал как-то ближе к концу – где мне закончить? Я вспомнил последнюю фразу моей предыдущей книжки «Описание города»: «Надо как-нибудь так сделать, чтобы больше сюда не приезжать». И я подумал, что было бы интересно вот такой сделать крюк, и все-таки опять приехать. И я решил, что я там закончу. Более того, я закончу именно в том месте, которое в «Описании города» чаще всего описывается: на месте, где был дом 47 по Октябрьской улице, где, собственно, жил Добычин. Так и получилось. Это был дождливый грустный день. Это очень пустынная улица, тихая такая, хотя в самом центре, и это было единственное место, где я не сидел, а стоял и смотрел. Потому что никакого места для сидения там не было, не то что скамейки, даже какой-нибудь тумбы, просто хоть чего-нибудь. Я там стоял и наблюдал тихие события, которые там происходили. Поэтому Брянск был выбран, наверное, все-таки не случайно. Это было мое умышленное.

В.Г. Стоики говорили, что судьба в целом предначертана, но в малом она случайна. Им надо было их теорию предопределения как-то объединить со свободой воли. Есть у нас какой-то путь, но внутри пути мы можем отклоняться и возвращаться на него. Получается, похоже на твой текст: ты намечаешь какой-то общий абрис, а внутри отпускаешь себя на свободу.

Д.Д. Свобода воли тут заключалась в том, что я проявлял волю к наблюдению. Моя свобода воли проявлялась именно в этом – я решил, что я буду наблюдать. А вот что я буду наблюдать – это непонятно.

В.Г. Это случайность.

Д.Д. Я не знал, что я приеду во Владимир и буду большую часть этой поездки разговаривать по-испански с эквадорскими индейцами. Совершенно непонятно было это. Или что я приеду в Юрмалу и что я там увижу? Может яхты будут плавать, может еще что на пляже, не знаю что.

В.Г. Вряд ли ты предполагал, что главной темой будет отряхивание песка.

Д.Д. …И наблюдение нижних конечностей людей. И вот на этой остановке в Кожухово я не знал, что увижу… В большинстве случаев я не знал, где сяду. Вот в Хайфу я приехал вечером поздно. Я единственное что знал, что там очень интересное метро. Метро-фуникулер – оно находится в толще горы Кармель. В склоне прорыт тоннель, а город – он карабкается на гору – и от порта в толще горы наверх фуникулер не наружный, а подземный. И вагончики там, садишься, 8 минут он едет, 6 остановок. И вот я должен его найти. Причем на гугл-картах он как-то не обозначен. Это метро я путем расспроса населения нашел. Я знал, что надо на нем проехать, а дальше посмотрим. Я поднялся, а наверху место какое-то непонятное. Я там ходил-ходил, и я думаю – вот автобусная остановка, сяду-ка здесь.

В.Г. Я пока читал роман, у меня возникло некоторое количество вопросов по поводу языка, на котором говорят персонажи. И меня удивляло, что персонажи в Пирее как раз говорят по-русски. То есть русские у тебя говорят по-русски и никаких переводов там нет.

Д.Д. Это – случайность. Я просто вдруг слышу русские слова. Практически в каждом городе… И я русскую речь специально отмечал. В Хайфе люди в большинстве, естественно, на иврите говорят, и мне нечего было об этом сказать, но и на русском там многие, очень многие говорят. Я, кстати, русскую речь слышал во всех зарубежных городах, где я побывал - в Мадриде я слышал русскую речь, в Вене, в Афинах много я слышал русской речи, в Пирее, ну в Риге понятно, там русский язык везде. Просто доносилась фраза, я ее как бы отмечал.

В.Г. То есть это еще одна характеристика наблюдателя. Наблюдатель на русскую речь как бы разворачивается, ловит ее.

Д.Д. Да, да.

В.Г. Вот более общий вопрос. Если внимательно анализировать язык, с которым ты работаешь, видно, что это язык бедный, и по лексике, и по синтаксису, он строится в основном из простых предложений. У тебя нет навороченных толстовских периодов, бесконечно уточняющих суть высказывания. Казалось бы, для того, чтобы создать уникальное описание, нужен уникальный язык. А ты используешь стандартный язык, даже намеренно обедненный. И тем не менее описание удается, удается отразить объект. За счет чего? Есть такой замечательный, на мой взгляд, писатель Саша Иличевский. Он использует сложные метафоры, ему нужно «глазом выпить пейзаж», его язык прямо скажем не среднестатистический. И ему нужен этот сложный язык, чтобы создать живое описание. А тебе хватает простых конструкций и обычной лексики.

Д.Д. Очень сложно говорить, как ты сам с языком что-то делаешь. Это такая не очень рефлективная вещь. Не то что вот я долго морщу лоб, оно само как-то так получается. Но я могу предположить, что эффект достигается – странноватый эффект, я сам замечаю: вот странно получилось – достигается, наверно, за счет именно тотальной обычности. Бывает, что автор хочет написать что-то там эдакое, а получается обычно. А бывает обычность специальная. Просто вот если на доме написано «Булочная», то я говорю «на доме написано "Булочная"», а не то, что «мой взгляд случайно упал на вывеску, она…»

В.Г. …золотилась в лучах заката…

Д.Д. Ну да, в лучах заката, «и я вспомнил, как в детстве бегал…». Просто «на доме написано "Булочная"» – все, больше ничего нет. Этим какой-то эффект и достигается. Мы привыкли делать из языка оболочку для явлений, а можно сказать просто: «Прошел человек», как у Витгенштейна все строится из атомарных фактов. Вот это – атомарный факт: «Прошел человек» – и все. Не всегда нужно что-то добавлять: «Прошел человек с необыкновенным взглядом» или «Прошел человек с волочащимся по земле парашютом». Просто: «Прошел человек».

В.Г. То есть весь язык мы выстраиваем вокруг вектора прямого высказывания. Так, наверное, можно сказать?

Д.Д. Нет, не высказывание. Высказывание – это всегда что-то содержательное: оценка, мнение. Мне интересно работать в направлении прямого описания, именно не опосредованного, а прямого: «Прошел человек». Я это заметил у моего любимого писателя Добычина. У него – это общеизвестный факт, про него все писали – у него наблюдение за жизнью на расстоянии вытянутой руки. У него тоже просто – «окна светились». У него много таких фраз вроде бы обычных. Мы привыкли, что в литературе должно быть что-то вроде: «ослепшее светом окно» у того же Саши Иличевского, прекрасного писателя, хотя и не близкого мне по, так сказать, творческому методу. А мне вот в этом направлении прямого описания интересно дойти до фиксации простейших объектов и событий. Я это все время говорю и, наверное, надоел этим сравнением, но в очередной раз скажу. Мне очень интересно обращать внимание на то, на что внимание обычно не обращают – обращать внимание насильственно. Мой любимый пример: у Кастанеды описывается, как дон Хуан давал ему упражнение – он Кастанеду сажал перед деревом и говорил ему, чтобы он концентрировал внимание не на листьях, а на промежутках между листьями. Обычно как? Вот дерево, вот листья – мы их рассматриваем. А вот попытаться смотреть на промежутки, это примерно то же самое, на что мне интересно смотреть и пытаться написать про то, про что абсолютно ты не знаешь, что еще написать – и тогда ты приходишь к тому, что на доме написано «Булочная». Я совершенно не строю иллюзий насчет того, что это будет многим людям интересно, но мне интересно именно сместить фокус наблюдения. Мне кажется, когда мы смещаем фокус наблюдения, мы о мире что-то новое узнаем, мы начинаем как-то по-другому видеть все.

В.Г. Да, это так. Меня сильно задело твое стихотворение «Маленькое, убогое». Где ты фактически говоришь о том, что вот есть красивое, большое, яркое, но с годами (я даже думаю не с годами, а с воспитанием взгляда - можно прожить годы и ничему не научиться) все это красивое, яркое становится все менее интересным. А когда мы начинаем наблюдать серое, серое, серое, 256 оттенков серого (а это трудно, чтобы различить 256 оттенков серого нужна очень высокая разрешающая способность) это действительно гораздо интереснее, потому что так или иначе яркие образы, красивые картинки – они поразительно однотипны: у разных людей эти картинки все время отпечатывается одинаково. А если мы начинаем наблюдать оттенки серого, то нет двух людей, которые их видят одинаково. Различая эти оттенки, мы делаем мир богаче.

Дмитрий Данилов:

Маленькое убогое
Идут так называемые «годы» «жизни»
И все более и более становится интересным
Все маленькое, ничтожное, убогое
Все неинтересное, скучное
Обыденное и привычное
Маленькие городки и поселки
Пыльные, обычные
Главная улица
Как в американских некоторых городах
Мейн стрит
Так и у нас тоже
Главная улица, несколько параллельных улиц
И много перпендикулярных
Дома такие обычные, серенькие
Пятиэтажные, четырехэтажные
И трехэтажные
Железнодорожная станция
И автовокзал
Стадион новый, с пластиковыми сиденьями и искусственным газоном
Или старый, со старыми деревянными скамейками
И натуральным газоном
Кочковатым, по которому мяч катится, подпрыгивая
На таком газоне трудно проявить себя
Команде, игроки которой
Обладают хорошей техникой
Зато легко проявить себя
Команде, игроки которой
Обладают плохой техникой
В английском деревенском стиле
Проход по флангу и навес
И удар головой, и, может быть, гол
Пыльные улицы
Магазин двадцать четыре часа
Алкоголь продается до девяти
Но можно и позже
В принципе, почему бы и нет
Все маленькое, ничтожное
И убогое
Нравится все больше и больше
Вещи, валяющиеся на Земле
Вещи, пришедшие в негодность
Маленькие помятые автобусы
И маленькие старые автомобили
Жигули-классика какая-нибудь
Или вот, например, ижевские Москвичи
Неинтересные, слабые книги
Например, советская книжка
Про то, как два советских журналиста
Поехали «в район»
И выявили там так называемые
Злоупотребления
Зло наказано, в итоге
Добродетель как бы торжествует
Это так трогательно
Прямо скулы сводит
Маленькие, слабые
Футбольные команды
Третьего дивизиона
Или чемпионата области
Например, Московской
Так они милы и любимы
Эти убогие команды
ФК Торпедо Люберцы
ФК Красково (Люберецкий район)
ФК Юность Серебряные Пруды
ФК Олимп-СКОПА (г. Железнодорожный)
Какое же дикое название
Надо же так было назвать клуб
Олимп-СКОПА
Дикость какая-то
Но и это дикое название
Как-то дополнительно добавляет
Симпатии какой-то, что ли
Или даже, в каком-то смысле
Любви
Если можно так выразиться
Просидеть на скамейке часа три
Чтобы ничего не произошло
Унылые скучные помещения
Коридоры и кабинеты
Был недавно
На одной фотовыставке
Проект заключался
В фотографировании пустых, безлюдных
Интерьеров одного карельского города
Больница, поликлиника
Детский сад, офисы какие-то
И все в таком роде
Как же это было прекрасно
Невозможно оторваться
От этих прекрасных фотографий
Запечатлевших скучное и обыденное
Или вот еще один фотопроект
Человек ездит по маленьким городкам
И фотографирует маленькие футбольные стадионы
На которых играют крошечные, ничтожные
Футбольные команды
Кувшиново (Тверская область)
Полярный (Мурманская область)
Валдай (Новгородская область)
И так далее
Можно рассматривать эти фотографии
Раз пятьдесят или сто
В них так много всего
Радует, очень радует
Что в нашем мире
Зацикленном на необычности
Оригинальности
Яркости и на прочей <нецензурное выражение>
Есть люди, которые обращают внимание
На маленькое, скучное и обычное
Потому что нет ничего интереснее
И прекраснее
Маленького, убогого
Скучного, обычного
Надо только присмотреться внимательнее
Вглядеться
И наша обыденная, дикая реальность
Засияет невозможными цветами
Или, можно еще сказать, красками
Надо только вглядеться, всмотреться
Внимательно вглядеться и всмотреться
Вглядеться и всмотреться.

В.Г. Прекрасный финал для разговора о романе «Сидеть и смотреть»

Д.Д. В общем-то да, в общем-то – да.

PS. А когда мы выключили камеру, и разговор пошел уже не под запись, Дмитрий неожиданно (случайно?) сформулировал мысль, которая показалась мне своего рода квинтэссенцией нашего разговора о природе случайного.

Дмитрий Данилов: Мне когда-то попалась в руки книга о математических парадоксах. И я там прочитал удивительную вещь. Все знают, что при бросании монеты вероятность последовательности выпадений, например, тысячи «орлов» подряд – она абсолютно ничтожна, она меньше чем вообще можно представить. Но ведь и вероятность выпадения любой конкретной последовательности, самой рядовой – «орлы» там, «решки» где-то – она точно так же маловероятна, как и последовательность из одних «орлов». Каждая конкретная последовательность событий почти невероятна. Из этого прямо следует, что, например, поездка на электричке в город Дедовск – ничуть не менее уникальное событие, чем полет астронавтов на Луну. И вот я понял, что мне интересна не та якобы «чудесная» последовательность из одних «орлов», или такая, где «орлов», например, много больше, чем «решек». Мне интересна вот самая рядовая последовательность событий, рядовая и уникальная одновременно.

Разговаривал с Дмитрием Даниловым - Владимир Губайловский

 Читайте роман Дмитрия Данилова: "Сидеть и смотреть", "Новый мир", № 11

 
интерьерная печать на пленке;клеевая труба пвх клеевое соединение