Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Немного о сэре Гавейне

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1497
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Начну с того, что это никоим образом не полемика со статьей Алексея Музычкина, просто кое-какие соображения, к которым меня эта статья подтолкнула. Тем более, я только что закончила переводить «Король Артур и рыцари Круглого Стола» Р. Л. Грина, который добросовестно пытается выстроить линейную историю внутри артурианского цикла.

Причем историю, адаптированную для детей (Ланселот там, скажем, не возлежит с Элейной, приняв ее за Гвиневеру, а «женится» на ней). Бедняга в ключевом для Артурианы сюжете о Ланселоте и Гвиневере вообще выкручивался как мог, ну что поделать… Легенду о Зеленом рыцаре Грин тоже пересказывает, включив ее в артурианский цикл, так что пришлось с ней разбираться, хотя бы для того, чтобы понять, к чему конкретно были привязаны шпоры Зеленого Рыцаря -- Heels переводится и как каблуки, и как пятки; похоже, согласно первоисточнику он явился в залу, где сидели рыцари, без ездовых сапог (это почему-то подчеркивается), то есть шпоры были подвязаны к пяткам, золотыми шнурами, а на ногах было видимо, что-то вроде нынешних лосин или колготок, разумеется, зеленых. Но дело не в этом. Так вот, Гавейн. Ну и начнем все-таки с истории про Зеленого рыцаря, раз уж.

Начнем с того, что согласно своду легенд Артур всегда отказывался начинать пир, пока ему не покажут или не расскажут удивительное; такая традиция всех больших застолий Круглого Стола была учреждена, видимо, для того, чтобы стимулировать рыцарей к подвигам, направить, как писал по этому поводу Теренс Уайт, автор одной из лучших интерпретаций Артурианы, Силу на благое дело… То есть, начинание имело чисто пропагандистский характер и происходило вовсе не по легкомыслию и избытку ребячества, напротив, это была довольно мудрая государственная стратегия, мол, сначала отличитесь чем-нибудь и похвастайтесь, а потом садитесь пировать… Но именно у этой истории есть одно отличие. Дело в том, что по той же традиции «большой Круглый Стол» собирался на Пятидесятницу, в данном же рассказе – на Рождество; которое, что важно тут, совпадает с йолем, древним германским праздником зимнего солнцестояния (и частично отождествляется с ним). В данном контексте Зеленый Рыцарь символ не смерти, которой «все страшатся» (смерть в христианской парадигме не является чем-то окончательным и бесповоротным, не стигматизирована). Скорее, перед нами существо из иного мира, что-то вроде малого божества, которое фея Моргана приспособила для своих нужд. Недаром Зеленый Рыцарь явился именно на йоль, когда истончается граница между мирами и оттуда приходят природные духи, один из символов и атрибутов которых – ветка падуба (именно ее вместо меча держит он в руке). Зеленый цвет для таких – волшебных или заколдованных существ – пожалуй что и типичен, вспомним хотя бы шотландскую легенду «Дети короля Эйлпа», а заодно то, что «Зеленый человек» - распространенное название для пабов в Британии.

Можно вспомнить заодно и гиганта Брана из кельтской мифологии и культ его отрубленной головы, а заодно – и то, что Бран владел волшебным котлом, возвращавшим молодость и даже воскрешавшим умерших (трюк с говорящей головой и ее последующее приращение вполне сюда укладываются). В общем, Зеленый Рыцарь – существо не только волшебное, но и весьма архаичное, пришелец из политеистического мира, где кишмя-кишели малые боги. Он, как и положено малому божеству, двойственен и амбивалентен, протеистичен. Он выступает в обличье то радушного хозяина, то страшного зеленого великана, и не столько манифестирует этическое начало (его-то отрубленная Гавейном голова прирастает, в отличие от головы Гавейна, которую он собирается отрубить), сколько требует соблюдения неких правил. И правила эти весьма древние, нарушение их карается смертью. Ну, например, будучи принят гостеприимным хозяином, не зарься на его добро, в том числе на его женщину. Возьми Гавейн у упомянутой леди не зеленую ленту, а ее честь, не сносить бы ему головы. А так обошлось (принял-то заговоренный поясок из страха смерти, а не из желания навредить хозяину, присвоить чужое).

Вообще если сравнить эту историю Гавейна с историями остальных рыцарей Круглого стола, окажется, что она заметно архаичней остальных: ни один антагонист остальных рыцарей (Ланселота, Гарета, Борса, даже Персиваля) не демонстрирует столь удивительных качеств. Даже коварный рыцарь-невидимка, которого поразил кинжалом на пиру (не по правилам, да!) злосчастный Балин, запустив тем самым цепь странноватых событий, умер раз и навсегда. Качества Зеленого Рыцаря принадлежат скорее волшебной сказке, этому обломку еще более древнего конструкта и кроме посыла «веди себя прилично в чужом доме и держи слово даже ценою жизни, а то ты не рыцарь, а чмо», никакой морали в данной истории нет. Как нет ее, скажем, в истории об Иване-царевиче и царевне-лягушке.

Кстати, о царевне-лягушке. Гавейн является участником еще одной сугубо волшебной истории – с некоей леди Рагнелл. Напомню – король Артур стал жертвой интриг той же королевы Морганы и заложником страшного рыцаря со страшным именем Громер Сомер Жур, который победил его и обрек на смерть, но оставил лазейку – король должен ровно через год (опять этот волшебный срок) ему доподлинно и точно сообщить «чего больше всего на свете желает любая женщина». То есть, перед нами та же конструкция – волшебный антагонист, отсрочка на год, после которой жертва, дав слово, сама должна явиться к палачу и соответствующий квест (в данном случае, не поиск антагониста, а поиск ответа на вопрос антагониста). Король, опросив энное количество женщин и записав их ответы в большой гроссбух, покорно идет на заклание, смутно подозревая, что правды ему ни одна не сказала. Гавейн берется его сопровождать, и на пути в страшный замок страшного рыцаря Громера Сомера Жура они встречают чудовищно уродливую даму на белом иноходце, которая соглашается помочь, при условии, что кто-то из высокородных рыцарей женится на ней. Король на тот момент уже женат, хотя и проблемным браком, на Гвиневере, и этот брак сейчас ему не кажется таким уж проблемным. В качестве заместительной жертвы себя – опять, как в случае с Зеленым Рыцарем! – предлагает Гавейн. После согласия жениться на ней, леди Рагнелл открывает тайну (всякая женщина более всего на свете хочет властвовать над мужчинами, даже самыми великими из них). Эти сведения сообщены страшному рыцарю Громеру Сомеру Журу и признаны достоверными, король Артур отпущен с миром, а Гавейн ведет леди Рагнелл под венец к ужасу и отвращению всей куртуазной компании Круглого Стола.

Дальше понятно, да? Ночью Гавейн сидит у супружеского ложа, закрыв лицо руками, в полном расстройстве, и слышит нежный голос, который окликает его по имени. Он осторожно приоткрывает один глаз и вот, перед ним красавица, объясняющая ему, что вот, она была заколдована, ныне же заклятье частично снято, но не совсем, и потому двенадцать часов в сутки она будет как сейчас, а еще двенадцать – как прежде. Так что пускай он, лорд ее и господин, выбирает, портить ли ей ему имидж при дворе, или пугать его своим обликом в интимной обстановке. Гавейн, надо отдать ему должное, отвечает, что это скорее ее проблемы; так что пусть выбирает сама, какая стратегия доставит ей меньше неудобств, и тем самым снимает заклятие полностью. После чего леди Рагнелл прожив с Гавейном магическое число лет, равное семи, исчезает (по некоторым версиям именно она, а не несчастная жена Пеллинора, родила Персиваля и воспитала его в лесах). История совершенно волшебная, и опять никак не согласующаяся с остальными. Дело в том, что в артурианском своде есть волшебницы – это Моргана, Нимуэ и прочие дамы озера; они персонифицируют «женскую магию» - и вся она связана с водой; остальные же дамы вполне адекватны и привлекательны, но не более того. За исключением леди Рагнелл, которая, кстати, вовсе не колдунья. Она ведунья, знающая (по крайней мере, чего хочет каждая женщина!), она волшебное существо, вроде нашей царевны-лягушки. Она протеистична и амбивалентна в точности как Зеленый Рыцарь, и вероятнее всего, тоже вообще не человек, недаром спустя сакральные семь лет она исчезает навсегда.

Сюжеты и атрибутика обеих историй несут на себе такие архаические черты, что они, похоже, гораздо старше остальной Артурианы и привязаны к ней несколько насильственным образом. Но главное, Гавейн в обоих случаях ведет себя ужас как благородно. Во втором прямо-таки до слез. Запомним это.

Дело в том, что в каноническом романе Мэлори «Смерть Артура» этих историй нет. Мэлори -- человек нового времени и волшебную сказку от рыцарского романа прекрасно отличает, он вообще человек прагматичный внимательный к материальному, у него королева тратит на поиски сбежавшего Ланселота гигантскую сумму в двадцать тысяч фунтов и отпрашивается у злодея Мордреда в Лондон, чтобы прикупить кой-чего к свадьбе. И Гавейн Мэлори -- совершенно другой Гавейн. Начнем с того, что никакой леди Рагнелл при Гавейне нет, хотя есть какая-то неважная жена: Ланселот, пытаясь отбить Гвиневеру от костра, убивает двух сыновей Гавейна, однако об убитых братьях тот печалится гораздо сильнее (Гавейн и Мэлори вместе с ним тут придерживаются старогерманского, а не римского права). Вообще та еще семейка эти оркнейцы: Гавейн вместе с братьями убивают совершенно не по-спортивному, всем скопом, сэра Ламорака, любовника их матери, королевы Моргаузы и короля Пеллинора, ненароком убившего на турнире (то есть как раз вполне по-спортивному) их отца, короля Лота.

И наконец, этот Гавейн вообще человек подловатый. Как вам например такая история:

Некий сэр Пелеас до безумия влюбился в некую даму Этарду, в ее честь победил на трехдневном турнире шестьдесят рыцарей (по двадцать в день, неплохой результат!), преподнес ей золотой венец королевы турнира и вообще всячески обхаживал, на что она, как та Наина отвечала холодностью, хотя, как замечает Мэлори, «были там дамы и красивее ее», и которые не прочь. Но Пелеас так влюбился, что таскался за Этардой, пока не надоел настолько, что та напустила на него своих рыцарей. Он, бедняга, для того, чтобы увидеть ее, раз за разом сдавался в плен и, надо сказать, издевалась она над ним сверх меры – «иной раз велит своим рыцарям привязать его к хвосту лошади, иной же раз подвязать лошади под брюхо. И таким постыдным образом доставляют его перед ее лицо». Она-то надеялась, что ему надоест в конце концов, и он уедет, но он, похоже, был из тех, кто только привязывается к предмету мучений еще сильнее.

Тут-то, между двумя очередными пленениями, он встретил сэра Гавейна и поведал ему свою историю, заплакав так, что «чуть не упал с коня». Гавейн обещал поправить это дело – он, мол, оденется в доспехи Пелеаса и так явится к Этарде, сказав, что убил Пелеаса в сражении. Не очень понятно, как бы это поправило дело, но Гавейн – внимание – поклялся жизнью! – что все уладит, а после, перед тем, как обменяться с Пелеасом доспехами – поклялся еще и честью и вдобавок дал клятву верности. Дальше, как вы уже догадались, он так обрадовал своим сообщением Этарду, что она отблагодарила его как могла; на третий день сэр Пелеас догадавшись, что дело нечисто, и новый друг что-то задержался у дамы, заглянул в шатер, где устроилась парочка, и застал их спящими в обнимку. Однако именно он – не Гавейн! – оказался человеком чести и спящих убивать не стал, а только положил им обнаженный меч «поперек горл» и ускакал.

У этой истории все-таки хороший конец. Ну, относительно. В изложении пана Анджея Сапковского (у Артурианы много фанатов) он выглядит так: «Этарду охватило отчаяние. Гавейн же вдруг вспомнил, что очень, ну очень спешит. Пелеас бродил по лесу и выл, но тут встретил чародейку Нимуэ < …> Нимуэ выслушала стенания Пелеаса, глянула на него томным взглядом и спросила: “А что такого ты нашел в этой Этадре, чего не было бы у меня?” Рыцарь присмотрелся повнимательней и вынужден был признать, что ничего, а как знать, не совсем ли даже наоборот…» (Анджей Сапковский, «Мир короля Артура», пер. Е. Вайсброта). Этарде, надо сказать, Нимуэ отомстила страшно: погрузила Пелеаса в сон, привела к нему Этарду и показав ей спящего, «навела на нее чары, и та вдруг полюбила его так сильно, что едва рассудок не потеряла < …> Тем временем пробудился сэр Пелеас, поглядел на Этарду и, как увидел ее, сразу ее признал, а признав, возненавидел более всех женщин на свете. И сказал он так:

- Прочь ступай, изменница, исчезни с моих глаз навсегда!

Она же, услышав такие его слова, стала плакать и убиваться, как безумная...». И так плакала, поняв, какое сокровище потеряла (вообще-то типичный случай), что в конце концов умерла от горя. Пелеаса же Нимуэ, Владычица Озера увезла к себе на Авалон, где «утешила радостью», и он – единственный из всех рыцарей Круглого Стола, - прожил под ее крылом долгую жизнь, поскольку не участвовал в горестной битве при Камланне, погубившей весь цвет рыцарства. То есть, Пелеасу, можно сказать, повезло.

Но Гавейна вся эта история характеризует паршиво.

Он, при всем при том был по-своему неплохим человеком со своим понятием о чести – отказался участвовать в «оркнейском заговоре», погубившем королеву Гвиневеру. Отказался сопровождать ее на костер. Мол, сударь, как хотите, а я вашу королеву на погибель не потащу.

Убийство братьев своих, не осмелившихся отказаться от этого щекотливого поручения, впрочем, так Ланселоту и не простил, и всячески препятствовал примирению враждующих партий. Но при смерти, раненный при высадке в Дувре в стычке с узурпатором, написал тому же Ланселоту трогательное и по-своему величественное письмо, умоляя забыть старую вражду и спешить на помощь Артуру («Тебе, сэр Ланселот, цвет благородного рыцарства, лучший из всех, кого только видел я и о ком слышал за всю мою жизнь, я, сэр Гавейн, рыцарь Круглого Стола и сын сестры благородного короля Артура, шлю приветствие < …> и я хочу, чтобы весь мир узнал, что я, сэр Гавейн, рыцарь Круглого Стола, сам повинен в своей смерти и умираю не по твоей вине, но по моей. И потому заклинаю я тебя, сэр Ланселот, возвратиться в это королевство и посетить мою могилу и прочитать, быть может, молитву-другую, за упокой моей души. Написано мною это послание в тот самый день. Когда я был смертельно ранен, но рану эту еще прежде нанес мне ты, сэр Ланселот, и я не мог бы принять смерть от руки, благороднее той, что убила меня…») [1]

В высшей мере человечное и человеческое письмо – необузданный, вспыльчивый (на его счету совершенное в гневе убийство женщины, что уж совсем недопустимо для рыцаря), мстительный и упрямый северянин, верный своему клану и не очень верный рыцарскому слову перед смертью достигает подлинного величия духа.

Сложный, противоречивый, словом, человек как человек, не имеющий ничего общего с тем плоским назидательным персонажем двух волшебных историй. Должно быть, это все-таки два разных Гавейна по чистой случайности, по сходству имен, соединившихся в одну фигуру. Причем один архаичен и принадлежит мифу, тогда как второй принадлежит истории во всей ее сложности и во всем противоречии. Пускай и выдуманной, но все-таки истории.

[1] Здесь и ранее использованы фрагменты «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори в переводе И. М. Бернштейн.

 

Иллюстрация. Леди Бертилак у постели Гавейна (из оригинала манускрипта, автор неизвестен) XIV век

Комментарии

No post has been created yet.
ювелирная оправа для очков