Пример

Prev Next
.
.

Александр Марков

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form

О чем «Капричос» Улитина

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 1569
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

«Капричос» Улитина посвящен переходу от одного способа размножения текстов к другому, при котором они не будут гибнуть. Старый способ сравнивается с «письмами королевы в ночь перед убийством», с исполнением Баха на электронном баяне, умением «читать навзрыд», а не «запоем» их гибель сравнивается с превращением особняков в НИИ.

Образы эти указывают на пользование подручными средствами для создания произведений, которые должны иметь широкую огласку, но средства оказываются сильнее возможностей. Один из погибших романов «про атомное оружие» – ядерная война и понимается как такая же катастрофа, когда после нее приходится примитивными орудиями создавать жизнь в мире.

Старые смыслы оказываются в руках лейтенанта-хранителя, временного стража, который вроде бы должен сохранять порядок, но при этом сам оказывается частью другого непостижимого порядка, наподобие расположения звезд, пока ничего не предвещающего, «ничего будто зловещего». Армия выглядит не как система принятия решений, а как система работы со временем, когда каждой должности отвечает регулярное появление во времени: «всякий раз», «когда на обед». Это образ армии, состоящей из соглядатаев и потому не допускающей никакого постоянного действия. «Атомное оружие» должно было описывать жизнь после романов, Шатобриана, Тургенева («дым, дым») и других. Иначе говоря, роман должен был исследовать, как возможна жизнь, когда нет масштаба человеческих отношений, в которых только и развивается роман. Потом «викторианская эпоха» оборачивается «вегетарианской эпохой», ослышкой, которая говорит, что старый способ организации текста еще и темен для всех: зловещего смысла надписи никто не разгадал, никто не понял, как роман может быть и погибшим, и при этом оставаться вегетариански, как память о романе. Зловещая надпись – это, конечно, каталожная надпись, «Тут место для вклейки цитат из калужского паустовского про погибшие романы» – цитаты здесь выступают как мера разрешенной литературы, если цитаты еще могут пробиваться в печать, то ни название, ни смысл романа не могут быть в печати. Может быть только постоянное повторение самой работы машины типографского производства, как 166 романов Сименона. На место ответственного заглавия и имени приходят псевдонимы, на место обсуждения – «многотиражки из МГУ», на место смысла – плагиат, понимаемый не как подлог или кража, но как постоянное уважительное отношение к типографскому искусству, к работе машины и трате бумаги.

Новый тип прозы, которую нельзя уничтожить, открывается «рисунком на машинке работы Л. Робота», упоминанием рисунков из Камасутры (в тогдашней самиздатской копии). Советский язык остается только как язык вопросов, а не как язык форм бытования текста. Спекуляции книгами Камю и Сартра оказываются способом задавать вопросы на жаргонном советском языке «Задружила?» и вдруг открывать, что это не твой язык – что ты не можешь на этом языке произнести никакое рефлексивное перволичное высказывание. Тогда «придут 3 товарища» – роман Ремарка, «наведут порядок» – сделают возможными высказывания от всех трех лиц. Разумеется, шестидесятнические кумиры, от Ремарка до Окуджавы, выглядят как те, кого берут или не берут (в печать), кто приходят или не приходят? Но нужен другой тип романа, который не связан с таким временным движением, хотя и однократным, в сравнении с регулярностью уничтоживших первые романы военных. Это оказывается «машинка», которая «умеет много», которая именно потому что маленькая, может множить впечатления, а не только смыслы, и тем самым восстанавливать жизнь. Деятельность этой машинки сравнивается с тем, что «Кватроченто улыбнулось», иначе говоря, Ренессанс, с помощью риторических механизмов восстанавливавший историю, оказывается предшественником такого нового советского эллинизма, умиляющегося малой машинке, но потому только и делающего жизнь общим достоянием. На дальнейших страницах поэтому эксперт по тексту оказывается криминалистом, тем, кто находит улики в образцах живой материи, а образцом для прозы оказывается Солженицын, подробно рассказывающий о судьбе каждого героя и от первого лица, и от его лица. Порядок в конце концов наводит не писатель, а следователь, знающий и фамилию, и адрес. Литература тогда спасается только как список студентов, как список цитат, как «трехтомник Белинского» и «пьеса Джойса», иначе говоря, как механика авторитетного цитирования, к которому уже не придерется ни один следователь, наоборот, писатели смогут приходить «к коменданту за книгами».

Комментарии

Аристотель. Метафизика. Книга Θ (9). Бета-версия перевода
Девятая книга «Метафизики» посвящена в основном действительности: Аристотель не берет онтологические понятия как что-то готовое, но всякий раз расчищает им место среди заблуждений и затруднений нашего...
Звуковые ландшафты
Все чего-то ждут. В темноте. Ничего не происходит. В шелест вмешиваются позвякивания, посвистывания. Подготовленный зритель, который в данном случае исключительно слушатель, погружается в ауру предрас...