Петербург Аронзона и Рим Гоголя

Стихотворение Аронзона 1960 г. кажется только петербургским: воспоминание о Петербурге в Ленинграде. Но Петербург нельзя вспомнить просто как быль на плоскости хроники, это всегда смещение взгляда, смещение чувства и смещение пространства.

По вестибюльной скуке города
передвечернего, по скуке
к дождю приподнятого ворота
я узнаю о Петербурге
подробности, и с ними в саду
иду и мыслю непрестанно,
пока слагается в осадок
рассказ о буднях арестанта.

Осадок противопоставляется кипению у Гоголя, герой “Рима” понимает, что в Париже “деятельность его жизни исчезала без выводов и плодоносных душевных осадков. В движении вечного его кипенья и деятельности виделась теперь ему странная недеятельность”. Кипят слова, тогда как осадок остается в делах. Образование осадка особым способом, из прокипяченной массы простым нагреванием без доведения до кипения -- это способ получения фосфора, открытый Хеннигом Брандом в 1669 г. В конце повести Гоголя и названы “прозрачные горы, легкие, как воздух, объятые каким-то фосфорическим светом”, иначе говоря, как раз оставляющие осадок впечатлений. Указание на такое алхимическое преобразование находим и в описании игры света в закатном Риме как игры “радужных оттенк[ов] света” на поверхности, иначе говоря, Рим с высоты сливается в море как именно такая прокипяченная масса, которая не может дойти до кипения красок, но оставляет осадок закатных впечатлений.

И другие образы Петербурга обязаны гоголевскому Фрагменту: вестибюльная скука -- это загородное ощущение в гоголевской повести, когда “длинная аркада водопроводов, подобно длинному фундаменту”, “арки водопроводов казались стоящими на воздухе и как бы наклеенными на блистающем серебряном небе”. Такая “чудн[ая] постепенность цветов должна производить впечатление вступление в пейзаж как в некий вестибюль, в нижнюю часть величественного здания, основной объем которого мы можем видеть только как иллюзию. Герой этого произведения всегда поднимает глаза вверх, только когда видит красавицу, остальное время он смотрит сверху вниз, как смотрел бы петербургский герой, прячась от дождя: при всех прочих погодных ситуациях нельзя не посмотреть наверх.

Тогда понятно, что эти “подробности” “арестанта” не столько подробности из жизни декабристов или Раскольникова, но подробности о самом городе как арестанте -- который не может сам на себя посмотреть сверху, но допускает только горизонтальное движение. Любое чувство тогда не может стать производством фосфора, как в Риме, а оказывается томительным кипением, и не более.