Пример

Prev Next
.
.

Несколько недель назад меня пригласили поучаствовать в проекте Creative Writing School в качестве гостя-ведущего. Курс для начинающих прозаиков вел Андрей Волос. Я должен был прочитать порядка двух десятков выпускных работ семинаристов – коротких рассказов – и дать всем какую-то оценку. Должен сказать, что все это меня в итоге удивило. Во-первых, конечно, количеством молодых красивых женщин. Во-вторых, тем, что в итоге все студенты написали довольно внятные тексты. Нельзя сказать, что все там были очевидно талантливы – но зато все оказались способны воплотить некий замысел, внятно передать действие и мысль. А я из редакторского опыта знаю, что далеко не каждый среди даже довольно знаменитых писателей может этим похвастаться. Так что существование Creatrive Writing School не напрасно, да и начинающие прозаики мне показались вполне довольными своим обучением. Один рассказ мне особенно понравился, представляется уже не обещанием, а состоявшейся вещью, вполне достойной публикации здесь. Вот он.

Михаил Бутов

 

— Берите, хорошая квартира. Сначала тут жили монахини из Иерусалима. Потом паломники из Магнитогорска. Потом чиновница из…— моя собеседница понижает голос до неразборчивого шепота. — Чиновница в плохом месте жить не будет!
— Действительно…

Квартира и вправду хорошая. Двухкомнатная, чистая, на окнах тюлевые занавески, на кровати тюлевое покрывало. В подъезде сидит пяток кошек — толстых, ленивых, непуганых. В любом случае, вряд ли я смогу найти что-то лучшее здесь, в крошечном соловецком поселке.

Я приехала на Соловки на пару недель — что-то посмотреть, с кем-то поговорить, в общем, просто так. Мне тут нравилось. Камни, холодное море, сосны, кустарник, пружинящий мох, по которому приятно ходить даже в резиновых сапогах. Надменная сдержанная природа, никакой мишуры, никакого заискивания перед человеком. И монастырь — огромный, занимающий полнеба. Казалось, монастырь видно даже если повернуться к нему спиной. Куда ни встань — окажешься в тени сложенной из валунов стены.

Моим соседом по этажу был местный житель Володя, крепкий молодой мужчина в потертой кожанке. Мы познакомились во дворе — он протирал жирной тряпкой какие-то металлические детали, я пила кофе и просматривала туристические буклеты.
— Про нас пишут?
— Про вас…
Я зачитала вслух: «На природные факторы накладываются духовные ограничения, определяющие формирование символического пространства…»
— Что? Какое еще пространство? Жить надо по-человечески, вот и все пространство…

Поселок ничем не отличался от сотен и тысяч своих близнецов по всей стране. Несколько многоквартирных домов, главная улица, ведущая к синему дощатому магазину «Продукты». А вот люди были соловецкие — строгие, северные. Новыми лицами интересовались, но в меру — никакого сбивающего с ног напористого южного радушия. Монастырская жизнь текла совсем рядом, но в параллельном русле — поселок жил своей маленькой жизнью, люди занимались своими делами, сбором ягод, рыбной ловлей. Очень не любили, когда нарушался привычный порядок вещей. Любой экскурсовод на Соловках обязательно расскажет, что в местном ботаническом саду когда-то умудрялись выращивать арбузы и персики. Туристы восхищенно изумляются, местные со сдержанным неодобрением качают головой: зачем выращивать персики там, где они сами не растут? И чем вообще персики лучше черники?

С Володей мы сталкивались почти каждый день. Постепенно я познакомилась с его не особенно интересной биографией — родился под Архангельском, в юности ввязался в пьяную драку, кого-то пырнули ножом, всех остальных судили за убийство. Отсидев двенадцать лет, Володя переехал на острова. На жизнь зарабатывал ремонтом лодочных моторов. Ко мне проявлял внимание, но держался всегда по-королевски вежливо:

— Ты не хотела бы со мной водки выпить?
— Знаешь, — говорю, — наверное, нет.
— Понимаю, — отвечает исполненным достоинства голосом. — Но если вдруг захочешь — скажи.
— Если вдруг, — заверяла я его, — так непременно.

Был склонен к театральным джентльменским жестам — когда похолодало, снял с себя неизменную кожанку, пропахшую табаком, и картинно накинул мне на плечи:
— Носи. Мерзнуть тут нечего!

Куртка была тяжеленная и неудобная, но я постеснялась об этом сказать. А потом даже сходила в ней погулять на дамбу с бодрой толпой только что приехавших волонтеров. Они, в отличие от меня, ежились в своих веселых футболках с яркими принтами. Бегали с фотоаппаратами за птицами чтобы согреться.
— Орут — хуже чаек, — шепнула мне местная сопровождающая.
Через секунду спохватилась:
— Вы только не передавайте, что я так сказала. Она люди приятные, просто шумные…
«Хуже чаек» — страшное ругательство на острове.

Если Володя встречал меня на полпути в монастырь, то всегда был недоволен.
— Ты чего это все ходишь? Грехи, что ли, замаливать? Не надо тебе туда, мне тридцать пять лет, я все повидал, по лицу вижу — нет за тобой грехов.
Сам не ходил никогда.
— Они там жизни не знают, а других учат! Думают, в черное оделись и сразу учителя!

Володя казался мне забавным и даже трогательным.

За день до отъезда я сидела в квартире и просматривала на айпаде тонну никому не нужных фотографий — все они дублировали продающиеся а монастырской лавке открытки. Меня отвлек звонок в дверь.

На пороге стоял Володя. У него был мутный взгляд явно нетрезвого человека. Таким я его не видела еще ни разу — сидя во дворе, Володя все время понемножку подливал в пластиковый стаканчик, как сам говорил, «для тонуса», но на нем это не сказывалось.

— Я уезжаю на соседний остров, — сказал он не очень внятно. — А ты-то в Москву свою уже. Перед отъездом очень надо было тебя увидеть.

К концу фразы Володя непонятно как оказался в коридоре. Выглядел уже чуть менее трогательным. Я занервничала. Вспомнила все, что слышала в Москве о страшных людях в провинции. Он пьян, он сидел, он непонятно чего от меня хочет…

На всякий случай я отступила вглубь квартиры. Володя продолжал что-то говорить. Я посмотрела на вазу на полке — если что, можно разбить об голову. Да и вазе пойдет только на пользу, она настолько уродливая, что даже удивительно…

— По-да-рок! — сказанное громко по слогам слово выделилось на фоне остальных,— я хочу подарить на прощание!

Он двинулся прямо на меня. Я успела подумать о том, что ваза вазой, но ведь можно еще и завизжать, окна открыты, во дворе полно народу.

Володя резко остановился.

— Я все думал — что я могу тебе подарить? У меня ничего нет. Поэтому я решил тебе подарить …— он достал руку из-за спины —действительно, он же все время держал ее за спиной, как я не заметила…

— … подарить тебе решил я православный календарь! — закончил он стихами.

Впихивает мне в руки — и правда, календарь. Не новый, в июле-то. Потрепанный, с какими-то пометками.

— Со стены снял! В зале висел! — несколько даже гордо сказал Володя, развернулся и быстро пошел к лестнице.
— Куртку-то забери! — закричала я вслед, придя в себя от удивления.
— Тебе хочу оставить, — Володя был уже этажом ниже. Хлопнула дверь подъезда.

Я очень люблю эту историю. Мне всегда хотелось ее рассказать. Сначала она трансформировалась в анекдот для подружек: «Вы знаете, девочки, Соловки — это такое место, что даже если к вам вваливается пьяный отсидевший сосед — он просто пришел подарить православный календарь». Но мне хотелось рассказать ее по-другому. Как? Вроде бы глупый малозначимый эпизод. «Это что, все, что ты видела на Соловках?» Я пыталась придумать какие-то оправдывающие рассказ подробности. В тот день была ужасная гроза и били молнии (давно замечено, если бьют молнии — драматизма сразу прибавляется). Или, может, на самом деле он опаснейший рецидивист, а еще лучше террорист и его разыскивают спецслужбы. Еще вариант — пометки в календаре оказались зашифрованным посланием…

В результате я так ничего и не придумала. Рассказываю историю только сама себе. Куртка затерялась на даче. Как-то пьяные друзья моего младшего брата нашли в кармане пачку Беломора и выкурили — идти в магазин за чем-то другим было лень.

 

На фотографии Соловки. Источник