Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Культ Победы и его обыденность

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 2059
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Возвратившись из Австралии, я шел одним бульваром. Он называется, кажется, Сиреневый. За кустарником, перед железной оградой, и за самой оградой, возник и перехватил мое внимание портрет человека, мимо которого пройти мне трудно. В чертах его лица есть что-то сразу располагающее к себе, наверно, это форма носа, такая, грушевидная, и удивительная расслабленность губ. Мне этот человек напоминает нечто общее (вероятно, формой носа и расслабленностью губ) между нашим замечательным артистом Андреем Мироновым и старой голливудской звездой Робертом Воном (вы могли его видеть в "Коломбо", в сериях: "Смерть в океане" или "Последний салют командору", ну и, конечно, в "Великолепной семерке", он там погибает, это меня заставляет грустить). Портрет был черно-белый, фотография в масштабе театральных афиш. Металлическая рамка на столбе, напоминающем фонарный (какие любит ставить в центре Москвы наш губернатор Собянин), а справа от фотографии текст: "Адамович Александр (Алесь) Михайлович". Годы жизни: "1927-1994".

Ниже дана цитата, но как-то странно. Печатные черные буквы начинаются со слов, - "Война в целом..." - я не узнаю Адамовича, - "...и даже главный ее фронт, "первый", как говорили в России, ожидая открытия второго..." - что-то странное и показное, кроме того, что пахнет откровенной антисоветчиной; а вот дальше, очень трогательно (это Адамович): "весь необъятный русский фронт 1941-1945 годов..." - что-то там про потухший и остывающий вулкан, и, наконец, чистый Адамович, цитирую: "В мире и без войн так мало доброты, очевиден дефицит милосердия, везде убывает человечность в человеке. Не сохраняет ли русская литература, так долго живущая памятью о войне, некоторую воинственность, агрессивность чувств, бесчувствие к свободе как самоцель? Не выжигает ли она таким образом в человеке всякую расслабленность, не давая тем самым пожить в мире? Это противоестественно, ведь норма жизни - мир, покой, а не агрессия ненависти. И не лучше ли забыть человека с ружьем, доверять миру, покою, как более нормальному и естественному состоянию планеты, чем погружаться вновь и вновь в кратер вулкана, в ситуацию явной болезни, помрачения духа?"

Я делаю два шага назад и гляжу, на какую выставку зашел. Латунного вида вывеска, медью налитые буквы, гласит: "Вернисаж на Сиреневом бульваре", а в его начале из газона торчит столб, он говорит со мной строже: "Выставка, Подготовлена управой района Восточное Измайлово по материалам, предоставленным библиотекой №79 им. Б.А. Лавренева к году литературы в России"... Что тут скажешь? Я в затруднении: "к году литературы", - "так долго живущей памятью о войне", - уже долгих семьдесят лет. Скоро сверстников войны не останется, а старики так и будут надевать награды потому, что это востребовано... и термин уже появился отрицательный: "Культ Победы"; и явление появилось социальное: "ряженый ветеран", и такой способ политического пиара, как "открытка ко Дню Победы" (это когда по базе пробиваются все, родившиеся "до", и за подписью президента, премьера, мэра, их поздравляют квадратики, цветные, в конвертах, со стандартным текстом, и трогают ли их эти поздравления или нет для меня не секрет: мой папа коллекционирует эти квадратики, отправленные бабушке, а ей уже восемьдесят шесть лет, ребенок войны, и целевой сегмент, который не молодеет)...

Я успел забыть обо всем этом, за те три года, что провел в Австралии. Память о Победе востребована... такая фраза сама по себе звучит, - не могу сказать "кощунственно" (это слово замарано), скажу, - нелепо. От чего я успел отвыкнуть, так это от георгиевских лент. Победа, как что-то из природы маркетинга и политического пиара, но за долгие годы советской власти это, пожалуй, действительно вошло в память, не война, не потери, нет - Победа!.. а новая Россия внесла в эту память особую эклектичность, собрав под одни знамена и советские, и монархические символы. "Мы победили!" - этой фразе я посвятил другое свое эссе - "Именной кирпич". Тенденции возвеличивать свою силу заложены в самой нашей культуре, еще от былинных богатырей, но такая мощная эксплуатация её - это, кажется, советское ноу-хау семидесятых годов. "Победивший в войне" Сталин избегал упоминаний о войне, стыдился ли он? - не знаю (нет данных), но избегал. Он взял на вооружение другой наш "нравственный стержень" - православие (даже икона такая есть, где Матрона Московская благословляет отца народов в спину); с появлением Хрущева в роли генерального секретаря, Сталин уступил своему соседу по мавзолею не только помещение, но и свой "Культ", и все фасады наших городов обросли памятными досками с голым черепом, а православие вновь впало в немилость. Даже не православие, - христианство и больше, чем христианство, - вера, выношенная во чреве войны, такими ее солдатами, как Смоктуновский.

Брежневские годы, которые еще войдут в историю своими ложью и безумием, видимо, не нуждались ни в поколении 40-х, ни в поколении 60-х, они культивировали новое поколение строителей коммунизма: с имперским мышлением и комсомольским восторгом. Они возобновили строительство нового человека (одна из трех задач). От других двух (материальной базы и социальных отношений) они, с успехом, отмежевались. Даже восторг (энтузиазм) здесь был уже немного лишним, важно было чтобы человек имел возможность думать, что "местами было и не плохо", что "это стоило того", "время было такое"; а, в зависимости от умонастроения, и что "мы победили". На поверхности сразу воспоминания (для меня, по счастью, не личные) о "Малой Земле", о новогодних "голубых огоньках" с креном в девятое мая, о Дине Риде с его первомаем, и открытие памятника "Неизвестному солдату", как "сам ветеран" Леонид Ильич, приняв факел из рук Маресьева и припав на одно колено - отдает дань памяти павшим своим товарищам. Сколько в этом фальши и не краснеющего лицемерия станет видно позднее, а тогда многие верили, хотя и не все. Были отстраненные романтики, скептики, и просто люди, не воспринявшие эту серость: они и не верили, или, лучше сказать, верили во что-то свое, настоящее, подлинное... а основная масса, как, должно быть, скажет мой отец (и о себе, отчасти), - просто не задумывалась. Всегда есть одна, универсальная, мысль для меланхоликов: так принято!.. принято то, принято это... 

Ветви берез наблюдают меня, молчаливо, в этом сквере, превращенном в брошюру, где на каждой афише: лицо мемуариста и текст. На бульваре много лиственниц, березы теряются на их фоне. По газонам лежит мокрый желтый лист в огромном количестве. Запах прелой листвы. На одной из скамеек, по соседству с задумчивым Василём Быковым, отдыхает мамаша с коляской (за чтением книги) она сутулится, в casual-пиджаке и белых джинсах, левая кроссовка подвернута под скамью, правая рука с обручальным кольцом качает младенца. Всюду бледные, выцветшие краски и неуютно, под мирным небом, за которое спасибо. Хочется поговорить с кем-то, но Василь Владимирович, с закрытыми глазами, думает в кулак. Не тревожить же мамашу с ребенком, глупым вопросом, - а вам уютно?.. то есть, я хотел бы спросить, чувствуете ли вы мир и покой, о которых так много беспокоился Адамович?.. или одно помрачение духа? Мне кажется, меня бы не поняли. Не Шолохову ли принадлежит выражение: "Мир и покой устойчивого быта"?.. и оторвавшийся от него Достоевский сидит у Ленинки с опустившимися руками, как символ их вечного отсутствия на нашей гречишной черно-хлебной земле, к которой применимы все плаксивые эпитеты. Обидно думать, но Блок прав, еще лет на сто, по меньшей мере: "Покоя нет. Покой нам только снится"... когда нас покачивают в колыбели.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Вне этих крупно-панельных корпусов я бы разгулялся, а здесь тоска и от бордюров с заборами рябь до помрачения духа; и эта дрянь не из спальных районов, как говорит мой отец, из человеческого нутра. Старики выглядят, как отработанный материал. Вросшие в быт взрослые, с усталыми глазами, как типичные представили сэндвич-поколения: расплющены обязательствами тащить на себе родителей и детей; а те, в свою очередь, предоставлены сами себе (и в школе, как в собачьей передержке, и в университете, где на лестницах не слышно песен)... Состояние борьбы стало обыденностью, как некогда чудовищность войны... не в этом ли: "состояние явной болезни"?.. как вспоминает в своих стихах Окуджава: "Кто знал, что будет страшным пробуждение/ и за окном пейзаж"?.. и сразу говорит: "Арбата нет, вообще, нет Арбата", в интервью Кара-Мурзе ст.: "Я с архитекторами говорил, которые это делали. Я говорю - ну зачем нужно было уничтожать Арбат?, - а они говорят, - ну, почему, хорошая улица получилась, и, вот, приезжают из Бирюлово, им нравится, я говорю - так и строили бы в Бирюлеве, зачем нужно было эту улицу разрушать?" - так говорит Окуджава, в интервью Кара-Мурзе ст. (на 17-ой и 18-ой минутах), и в своих стихах: "И с грустью озираю землю эту,/ где злоба и пальба,/ мне кажется, что русских вовсе нету,/ а вместо них - толпа" (та же запись, с Кара-Мурзой, на 5-ой и 6-ой минуте). Изучая эту запись, нельзя не обратить внимание на комментарий: "фрагментарно беседа была показана в телепередаче НТВ "Герой дня" в июне 1997"... Нельзя не сказать: такое было телевидение, такое было НТВ, такие были девяностые и... такие были герои (!).

Здесь, на бульваре, Василь Владимирович удивляет своей прямотой: "Война продолжалась четыре года...", - опять все начинается со слова война, - как скучно, - "...но по своей напряженности, своей духовно-эмоциональной концентрированности она составила целую эпоху в жизни народа"... Я представляю, как, на этом слове, оратор с трибуны показывает публике кулак... Василя Быкова я тоже не узнаю, какая-то у меня амнезия по части прошлого, и первая строка (процитированная), единственная из мне понятных, остальные, буквально, рассыпаются в крупу невнятицы из детских сочинений, в трюизмы, не свойственные Быкову (во всяком случае, Василю). "Нередко от выбора зависит вся сущность человека" - согласен, но это уровень выпускника Лит. института им. Горького. Я хотел бы видеть оригинал, но ссылок под текстами нет. Слева - портрет. Справа - "война в целом"... Жаль, лучше бы подписали: "Война под крышами". Слов нет. Одни цитаты. Хотите кольну строкой, из быковской публицистики? "Говорить неправду о ней [о войне - Д.К.] не только безнравственно, но и преступно как по отношению к миллионам ее жертв, так и по отношению к будущему" (сборник "Публицистика", 1986 год, "Свидетельство эпохи"). Разместить под именем Василя Быкова одну эту строку было бы честнее и нравственнее... не говоря о том, что легче бы читалось, и нагляднее.

О том, что наглядность важна, говорят не только Ушинский с Макаренко. Вот и Бродский, в своем "тайном докладе" считает что: "Жизнь — игра со многими правилами, но без рефери. Мы узнаём, как в неё играть, скорее наблюдая её, нежели справляясь в какой-нибудь книге, включая Священное Писание. Поэтому неудивительно, что столь многие играют нечестно, столь немногие выигрывают, столь многие проигрывают"... На самом деле, я помещаю эту цитату не потому, что хочу показаться заумным или просветить кого бы то ни было, а только, чтобы не потерять ее, эту ссылку, которую я подцепил в фейсбуке у профессора Баткина и теперь тихо радуюсь, что в наше время профессора (и не такие, как Дугин с Кургиняном) ведут аккаунты в фейсбуке. Это я к тому, что и формат вышеозначенной выставки несколько устаревший: цитаты на столбах - это, извините меня, прошлый век. Да и задирать носы в поисках трафаретной прозы никто сегодня не будет, даже если речь идет о Быкове (который не Василь). Хотя не меньшее удивление вызывают у меня стихи Окуджавы в журнале "Знамя". Я полагаю, когда уйдет старая привычка (атавизм), - возносить все, сколько-нибудь, заметное на пьедестал, - тогда и жить станет легче, и в нас самих появится готовность меняться к лучшему. Открытость - единственный путь к взаимопониманию и спокойной жизни, - о, это трюизм, - когда не плюют на головы с подоконников внутри страны, а на международных трибунах не стучат каблуками... Не принесла, как видно, та Война, нам ожидаемых послаблений. Как возмущается мой отец: септическая ангина - Голодомор - сорок шестой, сорок седьмой - уже после войны... а у государства в закромах гнили продовольственные ресурсы!.. "патриоты" скрывают надругательства над народом... а у Гранина с тем же Адамовичем есть "Блокадная книга" про ромовые бабы в закрытых распределителях... а уж что есть у Мельгунова и говорить не приходится.

На оборотной стороне Василя, - Эренбург, с классическим взглядом орла из-под густых черных бровей. По-прежнему всклокочен и угрюм. Серьезен, дьявол от литературы, как Микоян... и ровно также ничто его не берет, хотя что-то в нем есть от маэстро сцены, что-то Мейерхольдовское, но Эренбурга не законопатили в сталинские подвалы. Он красив, орел, и взглядом, и строкой, и на белое полотно афиши ложиться тенью крона пушистых лиственниц, окружая его таинственностью, как сигарный дым. Это называется, в отношении Эренбурга, - ореол таинственности... а мне Эренбург Познера напоминает. Читать текст тяжело, разбираю его уже по фотографии, на экране, при полном увеличении: "Не достаточно уничтожить фашизм на поле боя, нужно уничтожить его в сознании, в полусознании"... в подсознании, в бессознательном состоянии... простите, это я от себя уже... Эренбург остановился на полу-сознании. Бессознательное его мало интересовало, только, может быть, в ранние годы, в кафе "Ротонда", когда он знакомится с Хулио Хуренито и путешествует с ним по сиреневым бульварам Парижа... но тогда в самом Эренбурге бурлила мексиканская кровь. Не думаю, чтобы Илья Григорьевич касался своего бессознательного позднее, трубя с Левитаном в одну трубу, под несексуальным садистом Сталиным... он покладистый ученик своего Хуренито, имею в виду Эренбурга.  

А как красиво говорит, убористо: "Мы защищаем от солдат Гитлера не только Толстого и Мусорского, но Гете и Бетховена", и называет их (солдат Гитлера) - "новыми иконоборцами". Интересно было бы узнать, как Эренбург отзывался о большевиках... но вот в эту цитату я верю. Про солдат Гитлера... Эренбург - мог... Хотя и в этом своем безграничном доверии к тем, кто не решился наступить на горло сталинскому певцу, которому даже сам вождь не переломил трахею, я все равно желал бы видеть первоисточник. Не для того, чтобы сравнить, но для того, чтобы судить. "Сердце не может быть нейтральным" - это он говорит нейтральным шведам, у которых потом Хрущев, если верить сплетням, разглядит социализм. "Русский народ никогда не был националистом" - и в этом космополит Эренбург не сомневается, глядя на меня с фонаря государственника Собянина. "Мы не чванливы по природе..." - это Эренбург передает со слов Ленина, а в остальном сия афиша, - бесцветные отписки графомана (мне ли не знать); но есть один абзац, который лично я Илье Григорьевичу еще припомню: "Победа - не вскрик, не долгая тягучая песнь. Нельзя быть героями только по праздникам", - здесь я бы, как оратор, смочил слюну стаканом, - "Победит тот народ, для которого героизм - будни. Победа требует долгого дыхания, счет идет на годы"...

Да, Илья Григорьевич (годы жизни: "1891-1967"), Хулио Хуренито вновь оказался провидцем: счет идет на годы. Моей бабушке восемьдесят седьмой пошел, а Победа все еще требует долгого дыхания. Я в замешательстве. Налево - небезызвестный Лавренев, его именем названа... нет, лучше так, его имя носит районная библиотека №79, старик не издерган, как Эренбург, но его строка буквально кипит: "Отстаивайте Севастополь! Сегодня мы снова слышим эти слова от Родины". Тут, я признаюсь, вздрагиваю. На фотографии смиренный старый еврей, чем-то похожий на Эренбурга, только прилизан, в очочках, а гляжу на годы жизни, и вижу, переплюнул старик Лавренев эренбурговского Хулио Хуренито, "1891-1959", перекричал на пять десятилетий: "Отстаивайте Севастополь!". Дальше туманная блажь, как Керченский пролив в плохую погоду, что-то про "обрызганные росой цветы", которые понесут товарищи, задрав выше головы по родной земле. Широко понесут, - говорит Лавренев, - а по черному морю корабли поплывут. Это уже что-то старческое, зато есть ссылка: "Отрывок из пьесы: Песня о черноморцах"... Я слушал на Старом Радио интервью Андрея Миронова, он там вспоминает (на 39-ой минуте) съемки "три плюс два", октябрь 62-ого, Карибский кризис, как вдоль побережья шла черноморская эскадра, "красно-знаменный черноморский флот"... для меня это выглядит пугающе, я сразу вспоминаю Таганский парк, когда мне было лет восемь и мы играли в бадминтон, над нашим воланом прошло звено истребителей (в канун девятого мая) и я, из предосторожности, потащил маму домой. Я был пугливым ребенком и интуитивно догадывался, что войну лучше пересидеть дома. На другой афише, никогда ранее мной не слышимая Васильева Лариса Николаевна (1935 года рождения)... но интернет знает о ней: она автор стихов и концепции музея танка Т-34. Цитата из нее, как с e2 на e4: "Чем дальше от нас уходит время последней войны, тем острее память"... - это еще ничего (даже не вспоминая Гулаг, гражданскую войну и септическую ангину). Илья Григорьевич уже получил пощечину от Лавренева, сейчас будет пощечина от Васильевой: "Мы, дети войны, начинаем будить недетские воспоминания" - вот это сильно! Я бы вынес эту строку в эпиграф, - "недетские воспоминания".

Одна из книг, которая идет ко мне, в моих австралийский коробках, - "Грасский дневник" Галины Кузнецовой, - эмигрантское издание. Грасс - маленький городок, комунна, на юго-востоке Франции. Галина Кузнецова - поэтесса и мемуарист, жившая в семье Бунина на правах, скажем так, близкого друга. В книге, в грасском дневнике, она вспоминает об одном разговоре с И.А., под впечатлением от экзекуций, проводимых в царствование Николая I, о двухстах шпицрутенах, что - как пишет Галина Николаевна - равносильно смерти. "Я не могла удержаться от слез". Иван Алексеевич, видя Галину Николаевну в таком состоянии приглашает ее к себе в кабинет. Вообще, вид плачущей женщины очень возбуждает мужчину, вероятно, это атавизм насильственной и агрессивной природы. Так. Но в мемуарах об этом нет. Я отвлекся. Он "понизив голос стал говорить, что понимает мои чувства"... А до этого запер двери. У себя в спальне. Ай да Бунин!.. Но что есть в мемуарах о "недетских воспоминаниях", так это эти двести шпицрутенов. "Я болел - говорит Бунин (со слов Кузнецовой) - этим до революции и теперь десять лет болею зверствами революции"... а сколько их, эпизодов, подобных "двух сотням шпицрутенов" затерялось в нашей истории после революционных зверств?.. (вопрос открытый). И то, что сегодня, с готовностью, судят историков, как Кирилла Александрова, за "экстремизм", "за пропаганду агрессивной войны", говорит лишь о том, что нам легче забыть и дело закрыто.        

Читая ниже страдания Л.Н. я, незаметно, перехожу с печатных букв на синие прописные (один подзагулявший посетитель отвечает Л.Н. публично). Сначала печатный текст: "Как много могли бы они (родители - Д.К.) рассказать мне, многому научить, многое передать! Почему я рвалась из дому? Почему не записывала их воспоминаний, не интересовалась подробностями их жизни?". А теперь фломастер посетителя: "В мироздании все просто. Ты иль спадик кайфоносный или тупик всем не сносный" и, в заключение, как восклицательный знак, пририсовано синее сердечко. По пошлости, два этих всхлипа сопоставимы. Другое дело, когда читаю у Козакова, о травле Зощенко, Мариенгофа, Эйхенбаума: "Теперь часто думаю: вернуть бы все вспять и мне - теперешнему - поговорить с ними всеми, послушать их, запомнить поподробней" (Фрагменты, с.119)... а здесь, в читательском отклике, не только обращение к человеку из глубин расширенного сознания: "спадик" и "тупик", в ответ на авторское "как?" да "почему?". Здесь есть оценка того, как используется общественное пространство: что это, "садик" или "тупик"?... и реплика на пустые женские всхлипы.

 

Сиреневый садик, в таком обрамлении, скорее тупик, открываемый Адамовичем, как не печально. Пошлость всегда знала цену тем, кого надо пустить вперед себя, чтобы за их широкими спинами занять себе место в вечности. Это при жизни их топчут и затыкают им рты. Я, в растерянных чувствах, порываюсь уйти, но портрет Айтматова, своей декоративностью, заворачивает меня на второй круг; а текст у его рамки начинается с противоречия Алесю Адамовичу: "Война неизбежно ведет к пересмотру целого"... мне, искренне, кажется, что если они и писали эти строки когда-либо, то только в состоянии глубокого подпития, что простительно, зная обстоятельства их жизни. "Война в целом", "Война, как пересмотр целого", - никак не вяжется с "Войной под крышами", - будто эти строки редактировал Соловьев с центрального телевидения, по принципу: "вы противоречите сами себе".

Это так возмутительно, - эксплуатация Адамовича и Айтматова, - что я даже не удивляюсь, когда меня привлекает усталый взгляд Наровчатого, и его размышления "О главном". Я ведь впервые вижу его портрет, хотя уже упоминал о нем в одном эссе. Он выглядит, как учитель труда: усталый и старый, хотя, судя по лысине, ему едва за пятьдесят. Не знать в лицо человека и писать о нем - в этом нет противоречия, так все делают, кроме Адамовича... и Шекочихина... и Политковской... и еще, считанного числа тех людей, которым правда важнее морального облика, а информация важнее того, что "по её поводу". Я, может быть, когда-нибудь, и стану таким, а пока тренируюсь на афишах по Сиреневому бульвару. Знакомлюсь, с Наровчатовым ("1919-1981"). Он мне чем-то Павла Шубина напоминает, и опубликовал ведь "Альтиста Данилова"... трудно быть по должности конформистом, всегда потом приходится искать оправданий в собственной гениальности (есть по этому поводу отличная книга у Симона Эльевича Шноля), как будто только гений имеет право быть конформистом, а компромиссы у всех, в нашей стране, как сказал Андрей Александрович в своем интервью, одни и те же:

 

"И мне, мальчишке, невдомек, "..."

Что ни главнее, ни важнее

Я не увижу в сотню лет,

Чем эта мокрая траншея,

Чем этот серенький рассвет".

Сразу вспоминается Павел Шубин:

"Мне б только до той вон канавы / полмига, полшага дожить"...

 

Война, как говорили, догнала Павла Шубина в пятьдесят первом: и ни седин, ни славы он не увидел; а страна так и нависла над этим сереньким рассветом из чужих стихов, на сотню лет. Здесь я бы взял интонацию ведущего информационной программы Время, например Кириллова, и рассказал его голосом о том, что сегодня стихи Павла Шубина украшают собой страницы сайта газеты Омского отделения Коммунистической партии "Красный Путь" (ссылка тут). Какая чушь! Или честь?.. Какая сумасшедшая торжественность! Коммунисты продолжают эксплуатировать надрыв военных лет, - и кто? Они! - "старые иконоборцы", говоря языком Эренбурга. Хотя, казалось бы, есть же Наровчатов и, еще лучше, Лавренев... и тот же Эренбург, на все времена метатель молота. Нет, выбирается Шубин. И коммунистам не нужна рефлексия, им интересно откровение бойца в момент броска... только Павел Шубин смотрится на их коммунистическом сайте также глупо, как Иона Деген или дневники Николая Никулина, которые они, на своем сайте, конечно, никогда не опубликуют. Его и на бульваре нет, а Лавренев - пожалуйста. Красно-билетные лжецы, у них даже в самом названии ложь - коммунисты - да они разрушили общинную жизнь. Какие они коммунисты?.. а еще пойдут, в сентябре шестнадцатого, на очередные выборы. Ну, да, точно, - сто лет.

Я, как орленок пионер-вожатому, хочу сказать, что есть во мне какой-то "встроенный камертон на пошлость", как говорит другой мой учитель, который появился у меня через пятнадцать лет, и мне, исключительно благодаря ему, удалось развить в себе нюх, тот, о котором в своих стихах говорит Бродский, - я ощущаю запах. Во многом потому, что я, как и Шемякин (понравившийся мне в своей исповеди, снятой Цинеманом) воспитан на военных песнях тем, моим, первым учителем. Когда я включаю советский "огонек" цвета нетрадиционной ориентации из семидесятых годов, - он как алкоголь, как машинное масло отталкивает меня. Вот ведущий объявляет со стеклянными глазами: "дважды краснознаменный" и солист затягивает гортанно: "Солдат в атаку шел не за наградой" – еще ручкой показывает! – ну, да, ослу ясно – за морковкой он шел. Если бы все было не так трагично, я бы подумал, что это наш народный дальнобойщик Вадим Дубовский поет свой фееричный стёб, но нет, это «голубой огонек», семидесятого года… а на фоне "краснознаменного оркестра" ВИА "ПЛАМЯ" с восковыми лицами в брюках клеш и с песней, как звенящие новогодние бусы - "у деревни Крюкового погибает взвод", - и все вполне серьезно – "фронтовики, наденьте ордена"... Дубовский, от такой пошлости, должно быть, и доехал до Канады (или до Чикаго); а где-то за гортанной вокальностью и гардиной занавеса еще поет Высоцкий, и живи Окуджава и Левитанский… чего, увы, не скажешь обо всех фронтовиках; как сочинит Высоцкий, к концу семидесятых: "Все меньше вас, участники войны./ Осколки бродют. Оставляют силы./ Не торопитесь, вы и не должны,/ к однополчанам, в братские могилы/. Проходит пятнадцать лет: давно в могиле Высоцкий, и теперь я, за партой, в последние годы жизни Окуджавы и Левитанского, знакомлюсь с одним из тех, кто уцелел. Говорю ему: "привет" и это повод вызвать родителей в школу. Вот такая сказка, - не правда ли, странный повод?!

Серьезность, - отличительная черта трусливых людей. Смелость, - всегда весела. Смех, - очень к лицу висельникам. Я бы повесил на этом бульваре цитату из Курта Воннегута: "По-моему, самые симпатичные из ветеранов, самые добрые, самые занятные и ненавидящие войну больше всех - это те, кто сражался по-настоящему" (и подписал бы: "Бойня №5 или Крестовый поход детей")... но обстоятельства так складываются, что меня скорее самого здесь повесят и на шею табличку: "осторожно пошлость". Мне понравилось, как Звягинцев в своих стилягах изобразил Гармаша в роли отца фронтовика (не того, конечно, которому посвящает картину автор "Цитадели"). Когда он лежит над траншеей, под обстрелом, и орет, буквально, словами Никулина: "Господи, вытащи меня из этой помойки", как он может, после такого, с осуждением смотреть на любовь детей?.. и без смеха на окружающую жизнь? Да он органически не способен рассуждать о нравственности, - это сильный портрет. Таким я и запомнил своего учителя.  

Он, первый, и на долгое время (на почти пятнадцать лет) единственный, учитель, который мне что-то дал (о нем я тоже сделал эссе "Учитель музыки"). Он воспитывал нас на военных песнях... а точнее, на текстах военной темы, в начальной школе, с 94-ого по 98-ой. Годы залоговых аукционов, кризиса и последних интервью Окуджавы. Трудно передать, как отличалось это исполнение от помпезно-советского при сохранении чего-то глубоко-советского (в хорошем смысле), то есть, культурного и интеллигентного тех лет. Там не было преувеличенных страстей, - только им самим пережитое, - но касалось каждого из нас, как что-то личное, и легко усваивалось нами, то есть, становилось уже нашим пережитым. Для нас, для меня, я уверен, для всех нас, - это воспитание было важным. Ведь что отличает (и объединяет) поколение нулевых? - уныние и цинизм... а наш учитель, он будоражил нашу кровь, будил воображение своей игрой. Дирижер по образованию и по природе он управлял нашими эмоциями. Он нес в себе то пороховое прошлое, о котором пытались петь, давно покрытые пылью (и не фронтовых дорог), Кобзон и Лещенко; и, конечно, он отличался от них; и мы, охотно, верили ему. В его исполнении была правда, она угадывалась нами интуитивно. Так, например, он никогда не исполнял: "За Вислой сонной", как Бернес. Он говорил: "Под Вислой сонной"... и, если представить, что форсировали сходу, а на противоположном берегу закрепилась только одна рота, и работала только вражеская артиллерия, и один из этих осколков, - твой. Сомнений нет - он не мог забыть или оговориться. Он знал, о чем говорит с нами.   

В его исполнении не конфликтовали духовые со скрипкам и не было этого лещенковского: "День Победы... ла-ла-ла-ла". Он, намеком, проигрывал на зощенковском пианино марки "красный октябрь" мелодию и сразу здоровался с мамой. Он стремился передать нам что-то важное, а из этих духовых со скрипками, под эти "ла-ла", уже в наше время, рождаются только уродливые "духовные скрепы". Наш учитель исполнял известные харитоновские строки, как откровение, а лицо каменело: "возвратились мы не все" и он, как бы, извиняясь, повышал голос: "этот день мы приближали как могли"... и дальше, срываясь в гимн, как в крик, - "День победы", - и сразу следовало уточнение, - "как он был от нас далек", - исполняемое устало, на выдохе - как в огне потухшим таял уголек"... и мы понимали, что это были за четыре года. "Дни и ночи" - здесь он напирал на пианино и в его исполнении звучал барабан, чередой уточнений, - "не смыкала наша родина очей", - и снова усталость, - "этот день мы приближали как могли", - и никаких литавр, все обрывалось в уже знакомое, - "здравствуй мама, возвратились мы не все", - как сожаление о чем-то давно ушедшем, - "босиком бы пробежаться по росе". И трудно было не разобрать, даже нам, ученикам 3"Бэ", что для него самого стоит за этим "бы": и ушедшее детство, и канувшие во мрак однополчане, и собственные фантомные боли. И про "пол-европы" у него каждая строка, буквально, хрустела на зубах: "прошагали пол земли. Этот день мы приближали как могли", - и дальше он, будто, отплевывался, - "этот праздник, порохом пропах". И в глазах его действительно стояли слезы. "Эта радость", - и седина на висках была правдой... День Победы"... Его рука, коротко пробегала по клавишам, напоминая о вырывающемся пламени мартеновских печей, и, пока еще не смолкло дребезжание внутри инструмента, над классом повисала тишина, спокойная и прямая, как рука учителя, вдоль стула, а он, облокотившись на спинку, с ехидцей, следил за реакцией. В его исполнении я не слышал ни тоскливого придыхания, ни военного торжественного пафоса. Он был упрям в своей памяти и не желал отказаться от нее, но и просто рассказать о ней он не мог и вот так он передавал нам свою память. Он не был навязчив как советская эстрада и засахарен, как ее исполнители. Он говорил с нами от лица поколения 40-х, и говорил правду, используя тот язык, к которому привык и я тогда, впервые, начинал интуитивно изучать наш язык, в котором все на полутонах и между строк. Язык русской интеллигенции советского времени, пережившей не одну волну цензур и полных невежества пошлых возражений.

Если сделать еще кружок по бульвару, - можно порассуждать об увиденном. Как бы это выглядело в Австралии?.. у нас Парад Победы - известное дело - торжественность! (и восклицательный знак синим маркером, в том смысле, что я всегда просыпал нашу теле-трансляцию). А в Австралии, хотя, конечно, тоже есть салют, но что меня впечатлило, их торжественность проявляется в непринужденности. На главной площади Брисбена (я буду говорить об этом городке, столице Штата Квинсленд), собираются люди, иногда молодые с орденами своих стариков, и в этом преемственность. Перед легким летним помостом у городской ратуши, где стоит официальное представительство Мэрии и государственной администрации, проходят парадным строем военные. В самом начале несколько всадников, пассажем, оставляя по себе дерьмо, о которое потом чеканят шаг пешие шеренги, - очень смешно, и очень трогательно. После всадников, - историческая реконструкция. Затем, - идут военные, по родам войск. Следом за действующими военными, идут ветераны, с обозначением тех мест, по нашему "горячих точек", где им, в прошлом, довелось служить. С ними, как правило, идут родственники, а может быть друзья, их провожают аплодисментами. Замыкает процессию кавалькада автомобилей со старейшими из ветеранов, по нашему "фронтовиками", участниками Второй Мировой, по нашему "Великой Отечественной", под каждого свой автомобиль, на двери написано имя. Австралийский парад, который выглядит как open-air, по нашему, мероприятие под открытым небом - не торжество, не шоу, не официальное событие, на которое еще надо добыть приглашение. Нет, конечно, там это есть, но можно и просто войти в толпу, стоящую в два ряда вдоль проезжей части узких улиц и поглядеть, поаплодировать, помолчать. Вот, примерно, об этом я думал, проходя первый круг по Сиреневому бульвару. Там, у брисбенской George squere можно встретить и стариков с советскими значками и медяшками. Кто-то их сдает в нумизматы, кто-то вешает на лацканы. Я вспоминаю эти медали, как новогодние игрушки, качающимися и звенящими на пиджаке моего учителя музыки. Он доставал его из черного пакета и вешал на стул, и награды звенели, как ксилофон. Интересные, в них отражался свет, и они пускали по сторонам солнечных зайчиков. Когда он выходил из класса, какая-нибудь залетная учительница могла спросить: "а не растащат?" и он лишь усмехался ей в ответ.  

Ничего, думал я тогда, прогуливаясь по бульвару. С таким личным примером я пройду по этой жизни и в одиночестве, твердой походкой и улыбаясь, конечно; а о чем еще я думал? Да, можно сказать, о своем, - о картонных коробках... в границах нашей необъятной империи. Вот гляжу, на окружающее меня и думаю, - а может быть это я упакован?..

Вот, Эренбург пишет: "Война у нас доходила до сознания народа только как защита своей земли". Очень сомнительное и очень емкое допущение. Да, остальное доходило до сознания, как спец. операция или интернациональный долг, или вообще никак не доходило, но у меня дело частное, - у меня коробки. Один кубометр значимых для меня вещей, на одной шестой суше, где оранжевый стикер "way-up", священный для европейских таможен, - лишь непереводимый символ, ровно ничего не значит. Ну и что? - спросит один из погрузчиков, не проявляя бдительности, и, в целом, будет прав, отгружая мне мой помятый и подмоченный груз - и что с того?.. Когда-то, вот так, пожимая плечами, сказал о своей собственной жизни на войне поэт Юрий Левитанский. Эти стихи можно послушать в исполнении Берковского и Богданова. Авторская песня много дала нашей культуре, например, она раскрепостила молодость. Дала ей чувство самоценности жизни. Исполнила то пожелание Адамовича, из-за которого я попал на этот треклятый Эрмитаж. Оказалось, что жить можно не только в пилотке, в строю и на субботнике, с комсомольским значком. Тем более интересно послушать Георгия Лепского, друга Павла Когана (и его соавтора по "Бригантине"). Он там стоит, на записи, перед абстракционистским полотном, в духе Малевича, где-то в ДК Горбушка, где еще не подобрались ребята из 90-х продавать электронику. На записи: 89-ый год.

Начинает Георгий Соломонович свое выступление более чем интересно. Он говорит: "хочу вас приветствовать от имени далекого, мало вам известного, довоенного поколения, когда начали прорастать первые расточки самодеятельной песни, а получилось это тогда, когда, собственно говоря, образовалась интеллигентная молодежь в Советском Союзе, это не сразу, конечно, случилось, постепенно, но, как только она начала образовываться, студенчество, другие ребята, единомышленники, так начали, конечно, собираться компании, а в компаниях всегда бывали песни, песни старые и начинали появляться песни, уже авторские, как говорят, самодеятельные. Так вот, в то время появились такие песни, как Глобус, Бригантина, Огни Одессы. Их было не много и они не получали такого широкого распространения, потому что не было техники, не было магнитофонов, да, собственного говоря, и гитары-то не было в этой среде, почти, фактически. Потому что гитара в те далекие годы, третировалась как инструмент мещанский, мелкобуржуазный, так сказать, вот. И, я помню, даже, что, когда я хотел приобрести гитару для (я преподавал изобразительное искусство)... для того, чтобы можно было вставить ее в натюрморт, то мне, значит, деканша моя строгая сказала, - как? Гитару? Так это на ней начнут играть! Пойдут, значит, романсики, песенки, все такое. Нет-нет, ни в коем случае. Итак, вот это было запрещено. Ну, сам я играл на рояли и первые песни, которые возникли, они, в основном, под фортепиано, наверно, создавались, хотя были гитаристы и тогда. Ну, что вам еще сказать? Автором слов, как, наверное, многим из вас известно, был молодой тогда поэт Павел Коган, девятнадцатилетний поэт, с которым я дружил. Однажды, он ко мне пришел и мы написали вдвоем, одновременно, слова и музыку этой песни"... "Надоело, говорить и спорить"... эту песню можно перевести и так: потухшие факелы учат меня, как я должен гореть, - надоело!..

Страна живет в беспредметности и в пустоте, по ту сторону страдания и имущественных прав, в "черном квадрате" Малевича, в иконописи Андрея Рублева, в состоянии "ad absurdum". Еще Эрдман шутил: "Правда сообщила, - жить стало лучше... завтра получим опровержение"; и Маяковский, в Мистерии Буфф вдруг прозревает: "Не достроено... что поделаешь, такой уж строй у нас"; а у меня в мыслях мои коробки. На таможне еще возник конфликт того, что в них, с тем, что в бумагах. Всплыли кухонные аксессуары и встал вопрос: то ли переоформлять, то ли что-то выдавать за посуду... а мне предлагают думать, как сгорело то поколение мотыльков, - "мальчиков сорок первого года"...      

Просматривая школьные сочинения, на предмет, найти цитату Адамовича (потому как я уже понял, она подправленная), я наткнулся на такую фразу: "многие, кто прошел войну, ее школу, долго несли, а кто-то и сейчас несет в себе ее «кадрики»" (оригинал здесь). Ох, сразу вспоминаются "кадрики" из "Иди и Смотри" или документальной ленты Ромма, "Обыкновенный фашизм"... а ведь это сочинение могла написать (или переписать) девочка, такая же впечатлительная, как Галина Кузнецова, но опустим шутки и иронию, скажем прямо: это мне на эти "кадрики" предлагается променять мои "коробки"?! С ума сошли что-ли? Нет, я совершенно искренне, - вы что, с ума сошли? К тому же, память этих "кадриков" не должна исключать память о "кадриках" из Мельгуновского "Красного террора" - а уж эти "кадрики" посильнее, чем "двести шпицрутенов" (и любому, знакомому с русской историей, поверить в это не трудно, - посильнее, чем "двести шпицрутенов"). В моих коробках тот мир и покой, о которых говорит Адамович, - а что в этих "кадриках", из школьных сочинений? - "Цитадель" Михалкова? Вот вспоминает Лепский о довоенном поколении, а мне хочется спросить (себя, раз уж нет другого собеседника), - это у одного меня в мыслях кухонные аксессуары?.. а у них в мыслях что? За бруствер и на смерть?.. "Кадрики", - звучит, как "гаврики". Между торжественностью и пренебрежением у нас нет границы, а это все равно, что не видеть разницы между Красной площадью и Сиреневым бульваром... или Арбатом и Бирюлово... а, вообщем-то, ее уже и нет.

Если включить ссылку на Георгия Лепского и прослушать его исполнение "Бригантины", обращает на себя внимание, как зал, встающий как под гимн, при исполнении этой песни, сбивается - не странно ли? - на самом деле, не странно, если допустить, что они знакомы только с визборовским исполнением, а здесь исполнение лепское, оригинальное, отличающееся от визборовского восторженного проборматывания, где "пьют за непокорных" и "гимн морям поют". Вариант Лепского, еще несет в себе, за что они, с другом Коганом, поднимали бокалы: "так прощаемся мы с серебристою,/ самою заветною мечтой./ Флибустьеры и авантюристы,/ по крови, горячей и густой". Это прощание "мальчиков сорок первого года" с собственной жизнью, "мальчиков сорок первого года", которые не жили во лжи, по точному замечанию Ролана Антоновича Быкова (Чтобы помнили, глава 60, на 20-ой минуте), им подменили икону (!). Подменили икону, - те, "старые иконоборцы" о которых деликатно умолчал Эрегбург... проклиная одного, и обеляя другого... иконоборца и улыбчивого подлеца.

Хорошо говорит Ролан Антонович, хочется записать себе на память: "не надо думать, что те, кто были мы, - жили во лжи. Когда говорят, что мы были наивные и верили в химеру, - это не правда. Мы верили в дружбу, любовь, благородство, добро, справедливость, необходимость какого-то справедливого равенства, - это все христианство; и мы в этом не ошибались. Нам икону заменили и наше добро было воспитано на ненависти, но я никак не находил в себе ненависти... Это не правда, что жили во лжи. Мальчики сорок первого года, отстоявшие страну, не жили во лжи. Уланова не жила во лжи. Булгаков не жил во лжи. Некрасов не жил во лжи. Гагарин не жил во лжи"... но как они жили?!  

Отсутствовавшие в родном отечестве мир и покой; добро, воспитанное на ненависти; усталые глаза взрослых, как устойчивый быт, - Надоело!.. и рывок, из этой посеревшей обыденности в окоп, как по свистку, - "рук мало, надо два крыла", - из траншеи в студенчество, и во всем этом шлейф романтики, песни на лестницах, возвышенность, взволнованность и, далее, в космос... 

И в этой всеохватности, как найти на карте... 

...Сопку Сахарная Голова, где погиб Павел Коган, в сентябре сорок второго, под Новороссийском, в разведке?

"Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза

В флебустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса"...

- А Михаил Кульчицкий?.. убитый в сорок третьем, в январе, в бою под Селом Трембачово.

"Я раньше думал: "Лейтенант"" 

звучит вот так: "Налейте нам"

...

Война —  совсем не фейерверк,

   а просто — трудная работа,

   когда,

         черна от пота,

         вверх

         спешит по пахоте пехота".

У венгерского режиссера Миклоша Янчо есть отличное кино, в духе новой волны, с меланхоличным названием: "так я пришел". Там молодой парень, счастливец, которому чудом хирург, в чьих руках спрятано ремесло, сшил развороченные кишки, но молодой растущий организм требует энергии и режиссер показывает, как жадно этот молодой солдат расходует, бьющую из него, энергию; а это значит организму надо сытно питаться и когда, случайным взрывом, на заминированных полях, убивает корову, парень со своим новым другом, которому он только что спас жизнь, указав на опасность этих полей, забывая о всякой опасности для себя, жрет мясо этой коровы и погибает, как от железа внутри, от заворота кишок, в какой-то мазанке, в степи, и следов нет.

- Так, под Ленинградом, погиб Сева Багрицкий - 26 февраля сорок второго - при авиа налете на деревню Дубовик, почти Валерик, там только другая речка, речка Тосна (два часа от Московского вокзала), корреспондент полевой газеты "Отвага". В той же газете, и в той же второй, печально знаменитой, ударной армии генерала Власова, за которую сегодня судят историка Александрова, служил и всем известный по Маобитским тетрадям, погибший в плену, советско-татарский поэт Муса Джалиль...

- Когда вы слушаете журавлей, какие "кадрики" возникают перед вами? Мне представляется Наум Гребнев, со вспоротым животом, собирающий по снегу собственные кишки... и еще тянущийся, свободной рукой, к убитому товарищу. "Недетские воспоминания", надо ли их будить?.. Я, слушая Яна Френкеля, всегда вспоминаю своего учителя (вот, хорошая запись). Он также, на слове "не потому ль" поднимал глаза к потолку, видимо, непроизвольно... "так часто и печально, мы замолкаем, глядя"... в потолок.

Да, на этом бульваре можно расположить много "кадриков" и "квадратиков" из недетских воспоминаний, но надо ли это делать таким образом? Библиотекарь не спеши и главное не горбись... Схожу с дорожки, мой взгляд останавливает стенд Самойлова, чтобы его прочесть, надо выйти на газон. Здесь он в гимнастерке с орденом, в погонах с папиросой, коротко-стриженный, остроухий, с хорошим зрением - "как это было, как совпало" (1961 год) - а ниже, цитата (к сожалению, как и везде на этом бульваре, без первоисточника): "у нас было все время ощущение среды, даже поколения. Даже термин бытовал до войны: "поколение 40-х. Главное, что открыла мне война - это ощущение народа". 

Просматривая журналы старой эмиграции на сайте "Архив эмигрантской прессы", трудно не заметить довольно популярный сегодня титул -"Отечество". Я, правда, как ребенок XX века, привык, что подобными словами определяют себя люди не чистые на руку: люди, далекие от Куприна. Вот и подвиг поколения 40-х, тех "мальчишек" к которым принадлежали Коган и Окуджава, сегодня в руках людей нечистоплотных. Я давно пришел к мысли, что патриотизм - это не когда говоришь, это когда слушаешь и сопереживаешь. Я, слушая Ролана Быкова, вдруг понял, чему учил нас мой учитель музыки... но ответа я здесь не дам: это мое, только мое. О "патриотизме" (или чем-то подобном) лучше не говорить, лучше слушать, вот например Левитанского или того же Окуджаву: "Ах, что-то мне не вериться, что я, брат, воевал" (ссылка тут, на 14-ой минуте), а на бульваре их нет, не ищите. Окуджава (раненный под Моздоком... но в декабре сорок второго) чем-то похож на моего учителя (раненного под Вислой, в сентябре сорок четвертого)...

Думаю, я их и люблю не без того, что в них я узнаю себя...

Что тут скажешь? Я в растерянности. Думаю, здесь ничего не надо говорить. Просто прочтем про это у историков и в воспоминаниях мемуаристов и призадумаемся, какую историю мы прожили - в какой попали переплет...

А я пойду принимать свои коробки, на таможне с таким видом из окна, что сразу видно, - не Австралия...

 

Комментарии

Из наблюдательных снов
Сон 1. Полилогистика образа В культуре часто бывает, что логика необходимости и свободы, решимости и робости, смелости или милости оказывается сильнее привычной логики ориентиров и образцов. Здесь уж...
Эссе о Довлатове
С детства я помню, как аккуратно отец произносил фамилию – «Довлатов».  Было в этом имени что-то домашнее, а сюжет ускользал – его начинаешь понимать только когда начинаешь искать себя и спотыка...
Разговор о Мандельштаме
Советский народ, не имея туалетной бумаги, удивлялся всему... Революция научила нас щедро разбрасываться тем, что нам не принадлежит. Нормально – беречь хотя бы то, что не твое, но бережливость – «бур...
Черный квадрат и принцип черепахи
Мы живем внутри черного квадрата – к такому выводу пришли мы с моим отцом, разговаривая о политике. Я видел в интернете фотографию: Шендерович со своим отцом за шахматной доской разговаривают о ч...
Итоги'2015: есть о чем поговорить.
Справляю скромный юбилей: ровно год моему "блогу", хотя это не "блог", а скорее плетеная корзинка или чемодан, куда я складываю "готовые" тексты. Я называю их готовыми, конечно, с большой натяжкой: ка...
Разговор с достаточным количеством конкретики
Посвящается американке Айн Рэнд  Маленький домик на берегу реки: он украсит собою любую Love-story – напротив труба, краснокирпичной кладки – это может быть драма (в несколько серий) – худая огр...
На тему книжки Губайловского «Учитель цинизма» (ре-эссе-нзия).
*** Я давно хотел написать рецензию на книжку человека, который сам того не зная ввел меня в публичную литературу. Принять участие в юбилейном конкурсе одного из толстых журналов в наше время – не пр...
К неитогам
Начитавшися в ФБ упрёков, неявных и явных, тем, кто подводит итоги года и пишет, какой он был прекрасный, вспоминая свои маленькие радости и маленькие достижения на фоне лучше-бы-не-знать-чего, как бу...
Роберт Мензис, "Забытые люди" (перевод - Д.К.)
В честь Дня Австралии (26 января) и актуально для России даю свой перевод радиоэссе Роберта Мензиса, "Забытые люди". Оригинальный текст здесь - Menzies Virtual Museum, Chapter one, "The Forg...
стихи, проза, разное
Пропавшая экспедиция капитана Лаперуза Может прозвучать невероятным, но из истории экспедиции Лаперуза создаётся впечатление, что исполняя долг военного офицера и следуя указаниям короля, Лаперуз про...
Buy Longines and other famous brands watches on spbluxwatches.ru.