Пример

Prev Next
.
.

  • Главная
    Главная Страница отображения всех блогов сайта
  • Категории
    Категории Страница отображения списка категорий системы блогов сайта.
  • Теги
    Теги Отображает список тегов, которые были использованы в блоге
  • Блоггеры
    Блоггеры Список лучших блоггеров сайта.
  • Авторизация
    Войти Login form


Разговор о Мандельштаме

Добавлено : Дата: в разделе: Без категории
  • Размер шрифта: Больше Меньше
  • Просмотров: 4870
  • Подписаться на обновления поста
  • Печатать

Советский народ, не имея туалетной бумаги, удивлялся всему... Революция научила нас щедро разбрасываться тем, что нам не принадлежит. Нормально – беречь хотя бы то, что не твое, но бережливость – «буржуазный пережиток». Революция отучила нас беречь чужое. Революция назвала это социалистическим имуществом и присвоила себе... Для Мандельштама – это было мерзко и противоестественно, но «промотали – как пел другой поэт, чрезвычайно ценивший Мандельштама – чужое наследство». Теперь удивляемся... а что нам еще осталось? «Рулоны каменного сукна» и «лысый цоколь государственного звонкого камня»?.. Погибший в «Магадане» Мандельштам? Его «переогромленная» могила?.. Поэзия?!

Надежда Яковлевна, в интервью, в последние годы жизни, часто повторяет – мертвая страна, мертвые лица... Да, революция присвоила себе даже человеческую жизнь. Без остатка и без исключения. В мемуарах Лунгиной («Подстрочник») или, например, Познера («Прощание с иллюзиями») есть удивительно родственный эпизод, назовем его – прибытие поезда. Маленькая девочка (или юноша) въезжают на территорию Нового Мира (для Познера он начинается в послевоенном Берлине, для Лилианы Лунгиной – на границе с Польшей, задолго до войны, в 34-ом): 

«Я хорошо помню свое первое впечатление, когда поезд замер на перроне Остбанхоф[1] «…» – советские офицеры в длинных зимних шинелях и папахах, лица, будто высеченные из гранита и лишь изредка озаряемые улыбкой, которая обнажала нечто никогда мною прежде не виданное – стальные зубы. «…» И я помню свою первую мысль: «Мне здесь не нравится» (Познер, с. 100).  

«Мы вошли в зал ожидания, и я увидела страшное зрелище. Весь пол устлан людьми «…» зрелище каких-то полуживых людей. А когда мы вышли на площадь, то и вся площадь была устлана ими. «…» Я стояла в синем пальто с какими-то серебряными или золотыми пуговицами «…», а передо мной – все черное, лохмотья. И я почувствовала такой ужас и такую свою неуместность «…» Я помню, как заплакала и сказала: «Мама, я не хочу. Давай вернемся…» (Лунгина, с.65-66).

Эти «черные лохмотья» поднялись и победили «будто высеченные из гранита». Вспомним – стальные зубы Серпилина…

Разговор о Мандельштаме – это разговор о смысле событий, о положении вещей… Он, и это не новость, претендует на роль Вергилия, при условии, что Шаламов – Дант. Нам не трудно догадаться, какие незримые буквы горели над перронами Остбанхофа и польского городка Негорелое; к какому «коммунальному быту» возвращаются наши герои и почему девочке Лиле ее мама говорит: «…назад пути нет». Чтобы окончательно «добить» читателя быстротой ассоциаций, надо еще сказать, что наш опыт прочтения Мандельштама лежит в плоскости – сегодня популярно слово timeline (временная горизонталь) – где по одну сторону: «точное слово» Флобера, а по другую: целевой слог Донцовой. Между ними – провал, где есть все: и «оазисы художественного слова», и помойные ямы, и выжженная земля.

Эта плоскость – XX век. Мандельштаму выпало жить (и «нищенствовать») в его начале, но духом он принадлежал флоберовскому «сонному» девятнадцатому веку, к его второй «серебряной» половине. В глагольных рифмах он ищет переход, как обернуть уходящий век к современности, он даже образ себе подобрал – посох… не случилось. Мандельштаму выпала роль проводника, недаром психолог Зинченко берет его в соавторы своей знаменитой книги («Посох Мандельштама и трубка Мамардашвили»). Дело не в созвучии имен – связь образов (и отношение к свободе) соединяет эти имена: мертвая страна, мертвые лица, мертвый взгляд, мертвый воздух (это из времени О.Э. и Н.Я.) «и мертвецы стоят в обнимку с особняками», «…на мешке с костями», «...в лесу из стоячих мертвецов» (Бродский, Астафьев, Мамардашвили). Органика Мандельштама – в каждом из них; а в Мандельштаме – та музыка, сочиненная «после Аушвица», после «Гулага».

В этой музыке – жизнь.   

Один из самых запрещенных, после Гумилева, в ряду Булгакова и Платонова, он – Мандельштам – подбирает музыкальное звучание, тон диалога поэта: и с миром (меняющимся), и с властью временщиков. Он научил быть выше волчьей склоки… выше «вещей своего века»… оставаясь в «тумане», в «сумраке» самой жизни… просачиваясь через Самиздат… «запрещенною жизнью дыша»...

Сопротивляясь, как астафьевский Алеша, «тупому соглашательству», наполняющему душу... Сохраняя «с миром державным ребяческие связи»… Бродскому нравилась эта органика стиха – «сухая влажность черноземных га!»… Демонстрация жеста!

Нерлер в своих «Этюдах…» подчеркивает «физиологию стиха» – это очень точно, и, со слов Н.Я. – страсть к одиноким прогулкам – «одновременно быть среди людей и одному» – отчужденность от них и от себя.

Мандельштам, как замечает Аверинцев, держит «дистанцию между бытом и бытием»... разграничивает их: не принимая первого, безоговорочно верен второму... И только отстраняясь от самого себя, как бы взмахом руки: «Твой мир болезненный и странный // я принимаю…», но с вызовом, как брошенную перчатку: «…я принимаю, пустота!». Он называет этот отравленный воздух, он дает ему имя. Впрочем, время редактирует стихи: здесь есть и вызов, и обреченный взгляд (или взгляд обреченного), и что-то еще... как пишет Аверинцев – в Мандельштаме нет гнева зрелой Цветаевой, нет гнева Гиппиус, нет радужности Бальмонта или мрака Блока – немного пошутим: есть Хайдеггер – Мандельштам тождественен себе, в чувстве «собственной единоприродности»... Он не высокомерен, но выше века.

Да, действительность аморфна и тускла, но тоже наблюдаем «…и внутри себя, так что тяжбу вести не с кем» («Судьба и весть Осипа Мандельштама»). Мы наполняем эту пустоту содержанием. Мы вдыхаем в нее смысловую наполненность жизни – музыку!.. Мы, как тот Филиппок из авербаховского фильма, хотим быть собой, только намного лучше... Это мандельштамовский штамп, отпечаток его стихотворной стопы. Так современные специалисты по соционике присвоили ему дон-кихотовский психотип... и у него есть своя Дульсинея (Н.Я.).  

Это наш выбор!.. Мандельштам воспитывает в нас «внутреннего человека», подготовленного к «веку понимания», способного на этот выбор… выбор философствования. Выбор удивления, не как весь советский народ – желудком – но сердцем, держа дистанцию от окружающего нас бреда... Бред – это ведь очень «диссидентское» слово – «мой дивный бред» (сказано до Хаксли). И для «выбравшего» это, как учит нас история и Мандельштам (а, позднее, Пятигорский с Мамардашвили):  «назад пути нет».

В глухую эпоху напрягая слух, что мы услышим?.. – паровозный гудок…

Говоря «о Мандельштаме» Эренбург сравнивает его с «паровозом под парами»:

…«он суетлив»… но Мандельштам не просто суетлив – это страх погони – вот и «паровоз под парами». В лучшие времена – это поезд, в котором, едет, например, поэт Левитанский, впервые увидеть Европу; а в обратном направлении, князь Николай Романов – увидеть Россию... Что до «мандельштамовских» – это телячий вагон и чувство «неуместности». Хотелось бы еще вспомнить стихи Григорьева (1988г.): «Могила Мандельштама», но не хватает слов... лучше вспомнить, что говорил сам О.М.:

...«не носите эту шляпу – нельзя выделяться – это плохо кончится»…

 


[1] Восточный вокзал в Берлине, во времена ГДР.

Комментарии

Из наблюдательных снов
Сон 1. Полилогистика образа В культуре часто бывает, что логика необходимости и свободы, решимости и робости, смелости или милости оказывается сильнее привычной логики ориентиров и образцов. Здесь уж...
Эссе о Довлатове
С детства я помню, как аккуратно отец произносил фамилию – «Довлатов».  Было в этом имени что-то домашнее, а сюжет ускользал – его начинаешь понимать только когда начинаешь искать себя и спотыка...
Черный квадрат и принцип черепахи
Мы живем внутри черного квадрата – к такому выводу пришли мы с моим отцом, разговаривая о политике. Я видел в интернете фотографию: Шендерович со своим отцом за шахматной доской разговаривают о ч...
Итоги'2015: есть о чем поговорить.
Справляю скромный юбилей: ровно год моему "блогу", хотя это не "блог", а скорее плетеная корзинка или чемодан, куда я складываю "готовые" тексты. Я называю их готовыми, конечно, с большой натяжкой: ка...
Разговор с достаточным количеством конкретики
Посвящается американке Айн Рэнд  Маленький домик на берегу реки: он украсит собою любую Love-story – напротив труба, краснокирпичной кладки – это может быть драма (в несколько серий) – худая огр...
Культ Победы и его обыденность
Возвратившись из Австралии, я шел одним бульваром. Он называется, кажется, Сиреневый. За кустарником, перед железной оградой, и за самой оградой, возник и перехватил мое внимание портрет человека, мим...
На тему книжки Губайловского «Учитель цинизма» (ре-эссе-нзия).
*** Я давно хотел написать рецензию на книжку человека, который сам того не зная ввел меня в публичную литературу. Принять участие в юбилейном конкурсе одного из толстых журналов в наше время – не пр...
Россия - белая деревня
Капитолина   «Везут в Германию нас эшелонами, Везут в Германию нас помирать...»   Яр бел: покров зимы суровой… Не с той ноги встают дома, Спускаясь к речке Васнецова С капитолийского...
Природа патриотизма и природа предательства
К размышлениям на эту тему меня подтолкнули два обстоятельства. 1) объявление Российским Центром Науки и Культуры в Праге экстраактуального конкурса эссе: «Вторая мировая война в истории семьи, ...
Природа патриотизма и природа предательства (часть 2-я)
25 января страна отметила… с чего вдруг? Честно сказать, не очень ясно, потому что, глядя на происходящее, невозможно представить нас слушающими «охрипший его баритон». Народонаселение наше, очевидно,...
китайские джинсы оптом