Не успевая с текстом (ну, теперь-то я его уже дописываю - один из срочных), не поехала в Переделкино на встречу с Вячеславом Вс. Ивановым. Он-то, конечно, ничего не потерял от моего отсутствия средь многих, а я лишилась очередного крупного глотка жизни - и переделкинского воздуха, и переделкинских пространств, являющихся в снах наяву, можно даже глаз не закрывать, и переделкинских сосен (и стала, конечно, меньше на всё это - необретённое).

Человек, у которого получается хотя бы один небольшой текст в день, - всё-таки уже хоть немного заслужил звание человека, правда?

(Ведь человек - это только возможность самого себя. Он - почему-то то, что всё время делается, всё время усилием. Есть разные способы вывести себя из возможности - способной так и не осуществиться - в явь.

В общем-то все эти тексты, обречённые кануть в Лету ещё прежде своего написания, - не более, чем средство для этого.

Отдельный вопрос, что совсем без средств - хотя бы и без этих - тут не обойтись.)

Наверно, всё-таки человек никогда не перестаёт начинаться для самого себя, даже если у него совсем уж земного времени не остаётся. Всегда остаётся для себя в статусе открытия – даже наработав массу, казалось бы, рутинизированных практик, - хотя бы, например, потому, что в любой момент их тщательно сплетённая сетка может оказаться прорванной и обнаружить полное своё бессилие. Да и без этого тоже: сетка, на самом деле, очень тонкая, сквозь неё вечно просвечивает Неосвоенное, а уж в дыры-то, в зазоры-то её как сквозит. - Может быть, человек – это вообше начало по определению. Не замкнутая структура, а разомкнутая. Не отрезок, а луч.

Человек переполнен своей молодостью, своим началом, самой динамикой начала, его гулом, размахом, глубиной зачерпывания всего-что-под-зачерпывающий-ковш-попадётся, – всегда, даже тогда, когда прожить ему остаётся (существенно) меньше уже прожитого. Это всего лишь потому, что молодость – так велика, что не вмещается сама в себя, не ограничивается сама собой. Ей всю жизнь подавай. Или даже больше.

Длительное воздержание от Петербурга (род аскезы для московского человека) провоцирует на мысли о нём.

Петербург, думается, наилучшим образом выражает идею города именно потому, что «искусственный» и «умышленный». Города – это вообще искусственный и умышленный жанр существования; а Петербург ещё и тщательно продуман.

Этот город, всем собой, – обещание смысла, уверенная, телесно выраженная и пережитая гарантия его существования.

Есть люди эстетические (те, для которых красота и гармония – весомый, если не весомейший, аргумент и важный, если не важнейший, мотив – чего? а всего: поведения, организации жизни, ожиданий, требований к себе и к людям), а есть люди этические (те, для кого пуще всего прочего важна «правильность» собственного поведения, соотнесённость его с некоторыми принципами). Скорее всего, есть и те, кто сочетает в себе оба типа - с преобладанием одного из них или, что удивительно совсем, в гармоническом равновесии (меня всегда удивляет и до зависти восхищает, недостижимое для меня, гармоническое равновесие – чего бы то ни было. Жизни – особенно.). Это никоим образом не значит, что одни лучше других, - скажем, этические лучше или глубже эстетических (иногда мне хочется думать наоборот: эстетические совершеннее этических). Соблазнительно так думать, но это не так, они просто разные, не говоря уже о том, что красота и гармония сами по себе сообщают нам много чего о принципах поведения и его правильности. Я человек этический. Мне трудно с красотой (ей – невозможнее соответствовать) и куда понятнее (даже когда трудно, - а трудно, хм, хм, почти всегда) – с принципами организации поведения (им всё-таки как-то можно соответствовать, хотя бы ценой постоянных и не всегда удачных усилий).

Что никак не исключает, конечно, тоски по красоте, потребности в ней (даже, иной раз, – голода по ней) и любования ею. Просто она для меня недостижимее, невозможнее. Есть разные степени невозможности у существующего.

Выполнение обязанностей, при всей надуманности, в конечном счёте, этих последних, держит жизнь, не даёт ей расползаться. Не «содержание» жизни дают они, о нет! – а нечто куда более важное: форму, которая позволяет любым мыслимым содержаниям сбыться и удержаться.

(Что до «содержания», то им мыслится мне жизнь как таковая, соприкосновение с миром, чувство его – ради самого этого соприкосновения и чувства, единственно ради этого, в котором – всё [потому-то и нужна этому ВСЕМУ внятная, даже жёсткая, форма: чтобы можно было проследить взглядом]. Но это, разумеется, слишком произвольно и субъективно, поэтому никому не скажу!)